527 СОЧИНЕШЯ Н. Е. МИХАЙЛОВСКАГО. 528 нуты составляетъ лицемѣріе. Лицемѣріемъ окутываются хищническіе инстинкты, лицемѣріемъ украшаются всѣ гробы иовапленные, лицѳмѣріе, какъ свинцовая туча, нависло надъ всей Россіей. Вы слышите дѣловыя рѣчи, творцы которыхъ сами знаютъ, что это—рѣчи бездѣльныя. Вы видите фигляровъ, расшибающихъ лобъ нередъ тѣмъ, что они сами чуть не буквально вчера сожигали, и сожигающихъ то, нередъ чѣмъ они вчера молитвенно преклонялись. Вы читаете приглашенія слиться съ народомъ и безъ труда открываете, что за этими пламенными приглашеніями нѣтъ ничего, кромѣ ненависти къ свѣту и карманныхъ мотивовъ. Вы видите людей, во имя идеала быощихъ себя въ грудь правою рукою, и въ ту же минуту совершающихъ лѣвою рукою нодлогъ или предательство. Мудрено не наткнуться на дерево въ такомъ дремучемъ лѣсу, и да не будетъ та встрѣча неожиданною... И потомъ, любопытный вопросъ. Наша драма, вѣдь, еще не кончена. Положимъ, что Тимоны, Альцесты и Чацкіе, такъ или иначе покончивъ свои личные счеты, вымещаютъ свою боль на борьбѣ съ подлостью вообще. Но подлость сильна своей общедоступностью для большинства, она можетъ пронизывать всю атмосферу, осаждаться въ учрежденія, общественныя группы, выростать въ цѣлыя стѣны, съ которыми, пожалуй, никакіе тараны не справятся. Альцестъ на себѣ испыталъ это: Оронтъ не безъ успѣха потянулъ его въ судъ за правдивое сужденіе о глупыхъ стихахъ; подлый доносъ приписалъ ему безнравственный памфлетъ. Фамусовъ, въ свою очередь, независимо отъ своего личнаго гнѣва, имѣетъ уже въ головѣ мысль о запрещеніи Чацкому „на выстрѣлъ подъѣзжать къ столицамъ". Въ различный времена эти усиленныя препятствія получаютъ различное развитіе и различное значеніе. Читателю предоставляется размыслить, въ какое время и что ждетъ на этомъ пути Тимоновъ, Альцестовъ и Чацкихъ... И вотъ мы вернулись къ началу, ибо Тимоны, Альцесты и Чацкіе суть интеллигенція. Я не хотѣлъ сегодня распространяться объ интеллигенціи, объ ея отношеніи къ народу, къ буржуазіи и проч. Не собираюсь и теперь. Позвольте всего нѣсколько словъ. Пока я занимался „милліономъ терзаній", „Новое Время" успѣло напечататьеще одинъ фельетонъ, посвященный интеллигенціи, гдѣ опять мое имя поминается всуе, хотя на этотъ разъ, по крайней мѣрѣ, безъ прямого вранья, а только съ умолчаніямн. Говоря о взаимныхъ отношеніяхъ интеллигенціи ибуржуазіи, я, для иллюстраціи, привелъ по одному образчику чистой интеллигенціи (Лермонтовъ), чистой буржуазіи (г. Губонинъ) и помѣси интеллигенціи съ буржуазіей (г. Аксаковъ). Это была просто схема, причемъ количественныя отношенія вовсе не имѣлись въ виду. Изъ этой схемы г. П. О., авторъ фельетона, почему-то вычеркнулъ г. Аксакова (вѣроятно, изъ уваженія къ этому доблестному мужу) и затѣмъ умозаключаетъ, что я проникнуть уваженіемъ ко всей русской интеллигенціи, защищаю ее, дѣлаю нодлогъ, подставляя Лермонтова вмѣсто интеллигенціи и проч. Нѣтъ, я г. Аксакова и ему подобныхъ не уважаю, не защищаю и съ Лермонтовымъ не смѣшиваю. Я говорю объ томъ, какъ должна вести себя интеллигенція, и ужъ, конечно, не хуже сотрудниковъ „Новаго Времени" знаю, что она, въ болышшствѣ случаевъ, ведетъ себя не такъ, какъ слѣдуетъ. Затѣмъ, г. П. О. посвоему комментируетъ мои слова: „Лермонтовъ убитъ на дуэли, Пушкинъ задохся въ атмосферѣ подлости, Бѣлинскій померъ отъ чахотки и цензуры и т. д.". Но г. П. О. не только комментируетъ, а кромѣ того вычеркиваетъ слов^ и цензуры^ Для того онъ это дѣлаетъ, чтобы сказать: „Потому-то они и „гибнутъ на дуэли", „задыхаются въ атмосферѣ подлости" и „умираютъ отъ чахотки", что не имѣютъ, гдѣ главу преклонить, что среди самой интеллигенціи встрѣчаютъ лишь зависть, клевету, самую грубую эксплуатацію и т. и. мерзости". О, да! я это очень хорошо знаю. Я больше знаю. Я знаю, что не надо обладать, напримѣръ, волоссальнымъ талантомъ Лермонтова, адовольно быть Чацкимъ или Альцестомъ, чтобы встрѣтиться съ подлостью и изнемочь подъ ея ударами. Но это— только полъ-истины. Представьте себѣ Чацкаго, очищеннаго въ горнилѣ страданія, отрекшагося отъ погони за личнымъ счастьемъ, на которомъ онъ такъ жестоко обманулся. Представьте себѣ его на полѣ общественной деятельности. Онъ, конечно, наткнется на такой рожонъ, какого никогда не встрѣтилъ бы, если бы отправился гулять по саѣту, подъ ручку хоть съ тѣмъ же г. Губонинымъ. И въ этомъ все дѣло. Еще два слова. Г. П. О. называѳтъ Лермонтова „святыней цѣлаго народа". Такъ ли это? Народъ, въ тѣсномъ смыслѣ слова, Лермонтова не знаетъ и ничего въ немъ, кромѣ развѣ пѣсни про Калашникова и Еирибѣевича, не пойметъ. Онъ—столь же чужой народу, какъ и любой заурядный представитель интеллигенціи, въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ даже болѣе чужой. Это— большое несчастіе, какъ для самого Лермонтова, такъ и для народа. Но „чужой" не всегда обозначаетъ „враждебный", равно какъ „свой"
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4