523 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙДОВСЕАГО. 524 замѣтили вы развѣ, что она всѣмъ существомъ своимъ кокетству отдана —пороковъ вѣка воплощенье? Какъ ненавидя ихъ, вы любите ее?" Это-то противорѣчіе и надломило Альцеста. Онъ не обманываетъ себя насчетъ слабостей Селимены, но надѣется, что „моя любовь ее возвыситъ". Но такъ какъ, несмотря на всю свою подозрительность и мизантропію, онъ все-таки изъ одной породы съ Тимономъ, то пустая бабенка отлично надуваетъ его, умнаго человѣка и рыцаря правды и чести. Онъ пылитъ, бранится, всѣми силами старается вывести дѣло на чистоту, требуя у Селимены и ея обожателей публичныхъ объясненій, но быстро сдается на новую ложь своей возлюбленной. И не потому только, что ему, ослѣпленному страстью, хочется ей вѣрить (эту слабость онъ самъ за собой знаетъ), а и потому еще, что, смутно подозрѣвая, что дѣло неладно, онъ далекъ все-таки отъ пониманія всего объема низости и легкомыслія Селимены. Наконецъ, когда дѣло выясняется помимо него и отъ Селимены отступаются всѣ, онъ „все готовъ покрыть забвеньемъ, все оправдать, все объяснить, назва,ть проступки увлеченьемъ", но съ тѣмъ условіемъ, чтобы Селимена совершенно перемѣнила образъ жизни. Селимена не согласна: „ Какъ? я должна покинуть свѣтъ и заживо себя похоронить въ могилѣ?.. Мнѣ только двадцать лѣтъ, а одиночество ужасно въ эти лѣта. На это силы нѣтъ во мнѣ". Только тутъ Альцестъ уразумѣваетъ, до какой степени вздорны его надежды, и объявляетъ полный разрывъ— разрывъ не съ одной Селименой: „А я, измученный продажностью судей, неблагодарностью, отверженною страстью, враждой нелѣпою за пару глупыхъ строкъ (сонетъ Оронта), въ конецъ измученный борьбою безъисходной, бѣгу —и можетъ быть найдется уголокъ, гдѣ можно честнымъ быть свободно". Такъ вѣдь и „Горе отъ ума" кончается. Но Чацкій опять-таки —не Альцестъ. Правда, у него, совсѣмъ какъ у Альцеста, „грозный взглядъ и рѣзкій тонъ"; правда, онъ, какъ Альцестъ, желченъ, придирчивъ и вспыльчивъ. Но уже совсѣмъ не по Альцестовски онъ, временами, полонъ самой наивной розовой вѣры въ „вѣкъ нынѣшній", когда, по его мнѣнію, „смѣхъ страшитъ и держитъ стыдъ въ уздѣ", когда „вольнѣе всякій дышетъ" и проч., и проч. „Вѣкъ нынѣшній" показалъ ему себя. „Горе отъ ума" съ такимъ же правомъ могло бы быть названо, если не „Горемъ отъ глупости", то, по крайней мѣрѣ, „Горемъ отъ недостатка ума". Развѣ, въ самомъ дѣлѣ, горе Чацкаго —отъ ума? Чацкій—умный человѣкъ, конечно; но исподницу вещей онъ гораздо больше ненавидитъ, чѣмъ дѣйствительно понимаетъ. Онъ не понимаетъ, чтомосковская барышня Софья Павловна Фамусова никакъ не можетъ признать его бога, своимъ богомъ. Для него непонятно, что гадина Молчалинъ, именно потому, что онъ гадина, можетъ оказаться его счастливымъсопёрникомъ. Онъ видитъ ничтожество и считаетъ его для себя безопаснымъ, ибоне мож,етъ вмѣстить мысли о томъ, насколько оно презрѣнно и къ какимъ пріемамъ оно прибѣгаетъ для достиженія намѣченной цѣли. Точно также не можетъ онъ опуститься до мысли о клеветѣ на него, распущенной его возлюбленною. Замѣтьте, наконецъ, что Чацкій самолично не открылъ подлости, его опутавшей: ее ему (какъ и Тимону и Альцесту) открыли случайный, постороннія обстоятельства. Все это не отъ ума, разумѣется, происходитъ. Все это показываетъ только, что есть сферы, въ которыхъ самъ по себѣ недюжинный умъ можетъ спасовать даже передъ ничтожествами, если только они, притомъ, и мерзавцы. Оттого-то такъ страшна встрѣча съ подлостью для Тимоновъ, Альцестовъ и Чацкихъ. Малотого, что ихъ личная жизнь разбита, ибовся эта личная жизнь была вложена въ то,, что ихъ предало и продало; но передъ ними вдругъ, точно въ сказкѣ, какъ по щучьему велѣнію, только не по ихъ прошенію, открывается цѣлый, для нихъ новый, отвратительный міръ, пропасть, кишащая чудовищными гадами, по самому краю которой они до сихъ поръ ходили, не зная, гдѣ они ходятъ, съ кѣмъ дѣло имѣютъ. И въ этомъ драма. Но драма на этомъ не кончается. Прикупили ли себѣ страдальцы своимъ страданіемъ ума—дѣло темное. Можетъ быть, тяжкій опытъ обережетъ ихъ на будущее время отъ новыхъ просаковъ, т.-е. если не отъ новыхъ встрѣчъ съ подлостью вообще, то, по крайней мѣрѣ, отъ встрѣчъ неожиданныхъ, а, можетъ быть, они органически неспособны вѣдаться съ подлостью въ ея самыхъ грязныхъ формахъ. Но какъ быть съ прошедшимъ? Понять они его не могутъ, не могутъ, значитъ, и простить, и ихъ душевныя раны требуютъ боли за боль. А причинять боль —больно. Тимонъразражается проклятіями, помогаетъ Алкивіаду въ его планахъ разгромить Аѳины, проситъ веселыхъ спутницъ Алкивіада сѣять разврата и болѣзни среди аѳинской молодежи и аѳинскихъ стариковъ к проч. Но Тимонъ—прямо душевно-больной, да и то ему невыносимо жить этою неустанной и всестороннею злобою: онъ торопился въ могилу. У Альцеста мелькаетъ дикая мысль отомстить Селименѣ сближеніемъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4