515 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 516 могутъ совпадать, но это вовсе не обязательно, и задача русской интеллигенціи, между ирочимъ, въ томъ именно и соетоитъ, чтобы бороться съ развитіемъ буржуазіи на русской почвѣ, что, конечно, не исключаетъ другихъ задачъ. Такъ я думаю и такъ, мнѣ кажется, должны думать всѣ благомыслящіе люди. Развитіе же этой темы, отнюдь, впрочемъ, не новой, хотя и не исчерпанной, откладываю до другого раза. Теперь мнѣ о другомъ поговорить хочется... Боль за боль... Есть прекрасная, очень гуманная и вѣрная теорія, которая на первый взглядъ рѣзко противорѣчитъ такой жесткой формулѣ. Теорія эта гласитъ, что мстительное чувство есть результата непониманія; ибо, дескать, все совершается на законномъ основаніи, по извѣстному сцѣпленію нричинъ и слѣдствій, и, разъ мы поняли причины какого-нибудь, даже самаго возмутительнаго новеденія, мы какъ бы сами пережили весь процессъ данной мерзости, познали ея неизбѣжность: —и мстительное чувство не имѣетъ мѣста. „Понять значитъ простить —■ прекрасное и глубоко вѣрное изреченіе. Но бѣда въ томъ, что на этомъ самомъ основаніи надо понять и простить, между прочимъ, чувство мести. Это во-первыхъ, а во-вторыхъ, есть мерзости, которыя понять можетъ только весьма низкопробный человѣкъ, именно, въ силу своей низкопробности; между тѣмъ, требованіе прощенія и отказа отъ мести разсчитано, разумѣется, на людей болѣе или менѣе высокой пробы. До извѣстныхъ или, точнѣе говоря, до нѣкоторыхъ неизвѣстныхъ предѣловъ надо быть умнымъ и хорошимъ человѣкомъ, чтобы понять мотивы гнуснаго поступка, а, слѣдовательно, простить его; но за этими предѣлами гнусность становится именно для умнаго и хорошаго человѣка совершенно непонятною— слишкомъ ужъ она ему чужая. И въ такихъ случаяхъ ему естественно требовать боли за боль, хотя, съ другой стороны, причинять кому бы то ни было боль ему самому больно. Такимъ образомъ, возникаетъ сложная драматическая коллизія, которую я хочу рекомендовать вниманію читателя по поводу вышедшей въ нынѣшнемъ году книжки г. Веселовскаго „Этюды о Мольерѣ. Мизантропъ". Иной читатель будетъ, пожалуй, протестовать. Скажетъ: что мнѣ Гекуба? что мнѣ за дѣло до драматическихъ коллизій личной жизни, до личныхъ скорбей и радостей, личной нравственности и безнравственности, когда я весь поглощенъ интересами высшаго порядка, интересами общественными? —Ну, не будемъ говорить такъ круто, читатели: ваша кипучая общественная дѣятельность навѣрное оставляетъ вамъ немножко времени для личныхъ дѣлишекъ и, никому не будь сказано въ обиду, подчасъ довольно дрянныхъ дѣлишекъ. По крайней мѣрѣ, я видалъ такихъ, что, кажется, не спитъ, не ѣстъ, все объ интересахъ высшаго порядка думаетъ, а на дѣлѣ у него ничего, кромѣ пакости, за душой нѣтъ. Бываетъ это. Что же касается сравнительной высоты сферъ личныхъ и общественныхъ интересовъ, то это какъ смотрѣть на дѣло. Когда покойникъ Достоевскій утверждалъ, что надо искать себя въ себѣ и проч., то-есть сосредоточиться на вопросѣ личной чистоты, не взирая на условія, при которыхъ приходится этимъ заниматься —это была большая радость для всѣхъ скорбныхъ главою и лицемѣровъ, и большой вздоръ, разумѣется. Но изъ этого не слѣдуетъ, чтобы идеалы личной нравственности были послѣднимъ или даже вторымъ дѣломъ. Странная вещь! Неужто у людей головы или сердца такъ узки, что не могутъ вмѣстить въ себѣ единовременно двухъ элементовъ, ни мало другъ другу не противорѣчащихъ и часто даже другъ другу помогающихъ? Неужто надо непремѣнно либо плевать на личную жизнь во имя общественной, либо наоборотъ? Я понимаю, что эти элементы могутъ въ частныхъ случаяхъ сталкиваться враждебно, пожирать одинъ другого, но это — именно сцеціальпые случаи, каждый разъ подлежащіе особому анализу. Въ принцннѣ же, вообще, унижать одинъ аасчетъ другого есть просто безсмыслица. Это, можетъ быть, само собою выяснится ниже, а теперь я могу только сказать скептикамъ, которые вздумали бы протестовать противъ темы предлагаемой главы „Записокъ современника", что монологи мольерова Мизантропа много интереснѣе, важнѣе, ближе даже современнику, чѣмъ засѣданія свѣдущихъ людей... Бываютъ красивыя лица, которыя были бы, однако, еще гораздо лучше, если бы были чуть-чуть похуже: немножко бы изломать эту слишкомъ семитричную соболиную бровь, точно сковывающую глазъ, немножко бы спутать эти линіи лба и носа... Чѣмъ-то не то педантическимъ, не то дѣтскимъ отдаетъ отъ такихъ слишкомъ красивыхъ лицъ: точно природа боялась отступить отъ извѣстной нормы и этою своею боязнью эту же боязнь подчеркнула. Бываютъ и книги такія. Книга г. Веселовскаго, заглавіе которой выписано выше, именно такова. Въ ней много свѣтлыхъ, хотя и не оригинальныхъ мыслей, много прекрасныхъ намѣреній; много свѣдѣній
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4