43 СОЧИБЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 44 ственно изъ ненужной жестокости? Допустиыъ, что Иванъ Андреичъ —быкъ очень смѣшной, но тѣмъ неумѣстнѣе весь этотъ арсеналънанравленныхъ нротивъ него бѣдъ, весь этотъ нерсоналъ раздражающихъ, колющихъ и убивающихъ его бандильеросовъ, пикадоровъ и матадоровъ. (Надо еще замѣтить, что мучительные для Ивана Андреича разговоры на улицѣ и подъ кроватью необыкновенно растянуты.) Вспомните опятьтаки „Отелло" съ немногосложностью его фактическаго содержанія и строгою умѣренностью количества унижающихъ и оскорбляющихъ героя обстоятельств!.... Но что же и сравнивать простую шутку, положимъ, и грубую, и неудачную, со звѣздою первой величины? Повторяю, что я вовсе не думаю мѣрять Достоевскаго съ Шексниромъ, а хочу отмѣтить пріемы ненужной жестокости Достоевскаго. Весьма любопытно, что эти пріемы господствуютъ и въ шуткѣ, которая была бы очень похожа на самый заурядный водевиль бездарнѣйшаго поставщика этого рода произведеній, если бы не эта растянутость мученій героя и не эта заключительная перспектива дадыіѣйшихъ терзаній Ивана Андреича. Водевиль благодушенъ и кончается всегда всеобщимъ успокоеніемъ... Обратимся къ „Вѣчному мужу". Павелъ Павловичъ Трусоцкій, разбирая, послѣ смерти горячо любимой жены, ея переписку, открываетъ, что она много лѣтъ надувала его, развратничая съ разными любовниками, и что единственная его дочь Лиза—не его дочь. Жена Трусопкаго была, по отзыву одного изъея любовниковъ, „типъ страстный, жестокій и чувственный". „Она любила мучить любовника", но съ мужемъ обращалась внѣпшимъ образомъ хорошо, заботилась о немъ, только подъ башмакомъ держала. Послѣ ея смерти Трусоцкій, обогащенный свѣдѣніями насчетъ своего рогатаго положенія, поѣхалъ въ Петербургъ, забравъ съ собою Лизу. Поѣхалъ онъ хлопотать о перемѣщепіи въ другую губернію, но самъ свое дѣло затягивалъ, потому что интимною цѣлью его поѣзі,ки въ Петербургъ было, по всѣмъ видимостямъ, посмоірѣтьна двухъ проживающихъ тамъ любовниковъ жены—Вагаутова и Вельчанинова. На нихъ посмотрѣть и себя имъ показать, ихъ помучить и самому, глядя на нихъ, помучиться. Надо замѣтить, что съ обоими ими Трусодкій находился въ наилучшихъ пріятельскихъ отношеніяхъ, а къ Вельчанинову питалъ даже не совсѣмъ обыкновенную любовь и уваженіе. Другой на его мѣстѣ, правда, очень трудномъ и скверномъ, подрался бы съ своими оскорбителями, выругался, вызвалъ на дуэль, отомстилъ какънибудь, или же, посмотрѣвъ на дѣло болѣефилософскимъ взглядомъ, могъ бы оставить свои мученія при себѣ, постараться всю эту исторію забыть и даже, можетъ быть,, никогда съ тѣми господами не видаться; вообще, такъ или иначе, кровавымъ (какъ О^еіло) или безкровнымъ путемъ, но поскорѣе кончить. Но созданія Достоевскаготакъ просто не постунаютъ, имъ конецъ-то, результатъ-то именно и не нуженъ, имъ нуженъ процессъ. Они должны придумать чтонибудь болѣе утонченное, жестокое, вычурное, чѣмъ простая месть, д какой процессъ имъ нуженъ —это явствуетъ изъ двухъ основныхъ свойствъ человѣческой природы: 1) человѣкъ—деспотъ отъ природы и любитъ быть мучителемъ, 2) человѣкъ до страсти любитъ страданіе. И вотъ на этихъ двухъ клавишахъ Трусоцкій и разыгрываегъ свою пьесу: оскорбителей своихъ мучитъ и самъ мучится. Впрочемъ, онъ ничего въ этомъ смыслѣ не приду мываетъ онъ просто слѣдуетъ инстинктивнымъ требованіямъ своей (или вообще человѣческой?) души. Съ Вагаутовымъ онъ поступаетъ такъ. Въ теченіе трехъ недѣль онъ каждый день заходитъ къ нему, но его тамъ не принимаютъ, потому что Багаутовъ боленъ. Наконецъ приняли, но приняли уже къ покойному -— Багаутовъ умеръ. Трусоцкій: страшно озлобленъ. И когда другой любовникъ его жены, Вельчаниновъ, спрашиваетъ его, что съ нимъ случилось, завязывается такой разговоръ: — Да вотъ-съ, все нашъ Отеианъ Михайлобігіъ чудеситъ... Багаутовъ, изящнѣішіп петербургскій ыододой человѣЕЪ -съ, высшаго общества-съ. • — Не приняли васъ опять, что ли? — Н-нѣтъ, именно въ этотъ-то разъ и приняли, въ первый разъ допустили-съ и черты созерцалъ... только у покойника!.. — Что-о-о! Багаутовъ умеръ? ужасно удивился Вельчаниновъ, хотя, казалось, и нечему было ему-то такъ удивляться. — Онъ-съ. Неиамѣнпый и шестилѣтвій другъ. Еще вчера чуть не въ полдень померъ, а я и не зналъ! Я, можетъ, въ самую - то эту минуту и заходилъ тогда навѣдаться о здоровьѣ. Завтра вьтносъ и погребеніе, ужъ въ гробикѣ лежптъ-съ. Гробъ обитъ бархатомъ двѣту масака, позументъ золотой... отъ иервной горячки померъ-съ... Допустили, допустили, созерцалъ черты! Объявилъ при входѣ, что истиннымъ другомі, считался, потому и допустили. Что-жъ онъ со мной изволилъ теперь сотворить, истинный-то и шестилѣтній другъ—я васъ спрашиваю? Я, можетъ, единственно для него одною и въ Еетербургъ ѣхалъ! — Да за что же вы на него-то сердитесь? засмѣялся Вельчавиновъ:—вѣдь онъ не нарочно' же умеръ! — Да вѣдъ и я сожалѣя говорю: другъ-то драгоцѣнный: вѣдь онъ вотъ что для меня значилъ-съ. И Павелъ Павловичъ вдругъ, совсѣмъ неожиданно, сдѣлалъ двумя пальцами рога вадъ сво-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4