451 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 452 чайно выразительная, какъ нельзя болѣе наглядно показывающая, въ чемъ дѣло. Гоголевскій герой говорилъ: „ты мнѣ момб-то не разводи, а подавай настоящее дѣло!" Г. Немировичъ идетъ гораздо дальше. Онъ, вопервыхъ, идеализируетъ принципъ гоголевскаго героя, а во-вторыхъ, доводить его до степени символа, ибо въ реальной дѣйствительности пантомимъ любви въ маскѣ есть невозможность и нелѣность, но его символическое значеніе очень серьезно. Еще немножко смѣлости на поприщѣ символики, и героями романа или повѣсти могутъ оказаться прямо извѣстныя части тѣла: все остальное, дескать, „момо"... И, несмотря на все это безобразіе, а можетъ быть даже именно вслѣдствіе преувеличенности этого безобразія, является невольная склонность (формулировать сужденіе о г. Немировичѣ въ видѣ вопроса: какъ это могло случиться? Такой вопросительный оборотъ мысли тѣмъ естественнѣе, что г, Немировичъ совсѣмъ не та одинокая ласточка, которая еще не указываешь насту пленія весны, а свидѣтельствуетъ только о собственномъ легкомысліи. Нѣтъ, порнографическая весна уже вступила въ свои права, и г. Немировичъ есть только одинъ изъ многихъ, болѣе смѣлый въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ, болѣе сдержанный въ другихъ. Надѣвъ на Ольгу Максимову маску, онъ тѣмъ самымъ снялъ съ нея фиговый листъ, а заставивъ Ролынскаго на первомъ же свиданіи съ Ольгой ржать, перенесъ дѣйствіе повѣсти изъ человѣческаго общества въ скучную конюшню. Это очень смѣло, но можно быть еще смѣлѣе, особливо если взять на себя задачу „обличеиія порока". Такой обличитель можетъ, прячась за щитъ „строгой морали", живописать всякую мерзость вплоть до противоестественныхъ нороковъ; живописать въ сущности, разумѣется, вовсе не для обличенія и вообще не для чего бы то ни было, а просто потому, что у него у самого при описаніи мерзостей слюни текутъ. На этотъ чрезвычайно удобный сиособъ обличенія я имѣлъ случай обратить вниманіе читателя еще въ третьемъ году, по поводу сборника порнографическихъ произведеній г. Маститаго Беллетриста. Я привелъ тогда три или четыре описанія „широкихъ кроватей", сдѣланныя г. Маститымъ, описанія совершенно тождественныя, потому что нельзя же придавать серьезное значеніе такимъ различіямъ, что надъ одной кроватью виситъ розовый фонарь яйцевидной формы, а другая озаряется серебрянымъ свѣтомъ искривленнаго мавританскаго фонаря; или что возлѣ одной кровати стоятъ алыя туфли безъ задковъ, а возлѣ другой бѣлыя туфли съ изогнутыми каблуками. Несмотря, однако, на эту тождественность, г. Маститый находилъ возможнымъ нѣкоторыя изъ этихъ описаній излагать задыхающимся тономъ, а другія сопровождать эпитетами „подлая" кровать, „безстыдный" фонарь и т. п. Въ этихъ механически приставленныхъ карающихъ эпитетахъ и состоитъ „обличеніе" порока. Понятно, что изъ-за этой ширмы можно очень удобно порнографировать (самая нынѣ настоящая пора для введенія въ русскій языкъ такого глагола), заходя при этомх далеко за нредѣлы „Ераденаго счастія". И дѣйствительно, г. Немировичъ останавливается на животномъ счастіи, а г. Маститый не отстунаетъ передъ изображеніемъ счастія противоестественнаго. Есть, накопецъ, и еще пріемъ.Порнографъ объявляетъ, что онъ никого не думаетъ карать или миловать, ибо не въ этомъ совсѣмъ состоитъ великая задача искусства, которому онъ, порнографъ, преданъ до глубины души. Искусство должно быть зеркаломъ дѣйствительности, равно безстрастно отражающимъ красоту и урод-ство, добро и зло. Исходя изъ этого пункта, можно предаться весьма забавнымь теоретическимъ соображеніямъ въродѣтѣхъ. какія плететъ Эмиль Зола о натурализмѣ и экспериментальномъ романѣ, но, понятное дѣло, можно написать какую-нибудь „Нана" и безъ всякихъ теоретическихъ оправданій. Въ то самое время, когда я имѣлъ удовольствіе бесѣдовать о порнографическихъ разсказахъ г. Маститаго Беллетриста, я обратилъ также вниманіе читателя на произведеніе начинающаго (кажется) писателя г. Н. Морского. Въ его романѣ „Аристократія Гостинаго двора^ было нѣсколько очень недурныхъ страницъ, причемъ авторъ, несмотря на нѣкоторыя рискованныя положепія дѣйствующихъ лицъ, счастливо избѣгалъ заблужденія, будто голая правда есть именно голая женщина и только она. Нельзя того же сказать о новомъ пронзведеніи г. Морского—„Содомъ". Передать содержаніе этого романа (печатавшагося, если не ошибаюсь, въ газетѣ „Новое Время", а теперь изданнаго отдѣдьно) я не берусь по крайней его запутанности *). Во всякомъ случаѣ, съ какого конца ни начать изложеніе „Содома", а придешь все къ тому же. Господинъ Варикуръ надзиратель въ част- *) Кстати о запутанныхъ фабулахъ. Одинъ крптикъ замѣтвлъ по поводу главы „Записокъ современника", трактовавшей о Достоевскомъ, что я, очевидно, не читалъ „Братьевъ Карамазовых!.'', ибо говорю, что Иванъ Карамазовъ кончидъ сазіоубійствомъ, а изъ романа этого вовсе не видно. Могу увѣрить почте іі наго критика, что „Братьевь Карамазовыхъ" я читалъ, и очень внимательно, но, дѣйствительно, ошибся, покончивъ дни Ивана Карамазова самоубійствомъ. Эта ошибка, впрочемъ, не имѣетъ никакого значенія.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4