37 ЖЕСТОКШ ТАЛАНТЪ. 38 нужномъ ыутательствѣ. Собственно же образчиковъ жестокости его таланта еще не видали. Вотъ иовѣсть или „петербургская поэма", какъ она почему-то называется—„ Двойникъ". Жилъ-былъ титулярный совѣтникъ Яковъ Петровичъ Голядкинъ. Обыкновеннѣйшіи былъ человѣкъ неопредѣленной масти, и если чѣмъ отличался отъ многихъ другихъ регистраторовъ, секретарей и совѣтниковъ, такъ развѣ только полнымъ отсутствіемъ какихъ бы то ни было можорныхъ качествъ и аеобыкновеннымъ обиліемъ качествъ минорныхъ—трусости, мнительности, уступчивости ит. п. На первыхъ же страницахъ „петербургской поэмы" Голядкинъ, поднимаясь по лѣстницѣ къ доктору за медицинскимъ совѣтомъ, долженъ „переводить духъ и сдерживать біеніе сердца, имѣющаго у него привычку биться на всѣхъ чужихъ лѣстницахъ". Еромѣ этой запуганности, съ первыхъ же опятъ-таки страницъповѣсти обнаруживается значительный непорядокъ въ головѣ Голядкина, такъ что даже необыкновенное обидіе минорныхъ качествъ находится, повидимому, въ прямой зависимости отъ этого непорядка. Повѣсть оканчивается тѣмъ, что Голядкинъ окончательно свихивается и его увозятъ въ сумасшедшій домъ. Слабость воли полупомѣшаннаго человѣка прослѣжена съ замечательною тщательностью на множествѣ мелочей, которыя даже утомляютъ читателя своею скученностью. Я утомленіе это нисколько не смягчается юмористическимъ тономъ, котораго авторъ держится въ разсказѣ о похожденіяхъ своего героя. Напротивъ, онъ подъ конецъ прибавляетъ къ утомлепію еще нѣкоторое изумленіе. Въ самомъ дѣлѣ, что же тутъ достойпаго насмѣшки, что какой-то несчастный титулярный совѣтникъ сходитъ съ ума? Положимъ, онъ птица не важная, но, по человѣчеству, все-таки скорѣепожалѣть можно „господина Голядкина", какъ неизмѣнно называетъ его авторъ. А еще лучше, пожалуй, было бы совсѣмъ оставить господина Голядкина въ покоѣ. Простой фотографъ, и тотъ, работая не но заказу, а по собственному выбору, снимая, напримѣръ, виды, выбираетъ местности почему-нибудь характерный, иди очень красивыя, или въ другихъ отношеніяхъ замѣчатёльныя. А тутъ талантливый художникъ беретъ какую-то, нимало не интересную букашку—Голядкина, сводитъ его съ ума, да еще при этомъ издѣвается надъ нимъ. Но читатель, пожалуй, 'замѣтитъ, что авторъ совсѣмъ не сводитъсъумагосподина Голядкина, господинъ Голядкинъ самъ сходитъ съ ума подъ вліяніемъ разныхъ обстоя- •тельствъ, авторъ же только разсказываетъ, какимъ образомъ этотъ процессъ дошелъ до своего апогея. Нѣтъ, это не совсѣмъ такъ и даже совсѣмъ не такъ. Исторія застаетъ господина Голядкина уже въ разстроенномъ видѣ, благодаря которому онъ терпитъ весьма достаточное количество воображаемыхъ оскорбленій и огорченій и дѣйствительныхъ непрілтностей. И тѣ, и другія совешенно естественны въжизпи человѣка, страдающаго психическою болѣзнію. Но Достоевскому показалось мало этихъ непріятностей и оскорбленій, вызываемыхъ обыкновеннымъ теченіемъ болѣзни. Онъ устроилъ для „господина Голядкина" слѣдующій, совершенно необыкновенный и невѣроятный сюрпризъ. Послѣ одной непріятности, особенно огорчившей Голядкина, онъ, возвращаясь ночью домой, встрѣтилъ своего двойника, который даже вмѣстѣ съ нимъ къ нему на квартиру вошелъ и на его кровати расположился. Все это пока еще очень просто. Но на другой день, проснувшись, успокоившись, Голядкинъ отправился на службу, и тамъ, къ величайшему ужасу своему, встрѣтилъ уже настоящаго, реальнаго своего двойника, въ видѣ новичка-чиновника. Этого только -что поступившаго чиновника звали, какъ и нашего героя, Яковомъ Петровичемъ Голядкинымъ; какъ и герой, онъ былъ титулярный совѣтникъ, и по внѣшности своей какъ двѣ капли воды походилъ на героя; вдобавокъ, начальство посадило его за однимъ столомъ съ героемъ, какъ разъ противъ него! Отсюда новый обильный источникъ обидъ, огорченій, непріятностей для господина Голядкина, и безъ того несчастнаго, и безъ того Богомъ убитаго. Эти непріятности совсѣмъ не входятъ въ бюджетъ обыкновеннаго умственнаго разстройства. Онѣ введены авторомъ искусственно и, спрашивается, зачѣмъ? Правдѣ вещей онѣ не соотвѣтствуютъ, потому что обусловливаются таггимъ страннымъ совпаденіемъ обстоятельствъ, которое хотя и удобно для водевиля съ переодѣваніемъ, но въ дѣйствительной жизни невѣроятно. Художественными требованіями ихъ оправдать нельзя, потому что эти два титулярныхъ совѣтника, двѣ капли воды, два Якова Петровича Голядкина, сидящіе другъ противъ друга —грубая пошлость. Нравственнаго смысла въ страданіяхъ господина Голядкина тоже нътъ никакого. Зачѣмъ же понадобился второй господинъ Голядкинъ? Единственно за тѣмъ, чтобы построить для Голядкина второй этажъ мученій, вычурныхъ, фантастическихъ, нево;іможныхъ, и мучительно пощекотать ими нервы читателя. Единственно ради игры фантазіи. Единственно по жестокоститаланта Достоевскаго. Какъ подпольный человѣкъ 2*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4