447 СОЧИНЕВІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 448 бы разорвалъ", вообще превратился въ нѣчто среднее между скотомъ безсмысленнымъ и огнедышащей горой. Онъ сразу предложилъ „все за все" и получилъ согласіе, только чтобы не сейчасъ. А на второмъ свиданіи уже совершилось все, чему надлежитъ совершиться, когда соприкасаются двѣ столь нламенныя натуры; Волынскій повезъ Ольгу прямо изъ маскарада къ себѣ домой, причемъ дѣвушка поставила только одно условіе: счастливый артистъ не долженъ былъ требовать, чтобы она сняла маску. Ѣдутъ наши огнедышащія натуры... Но эта страница изъ записокъ урода такъ замѣчательна, что выпозволите мнѣ привести ее почти цѣликомъ. „ — Наконецъ-то! —послышалось за шной. —Я узнала голосъ Волынскаго... Оыъ дрожалъ, точно въ лихорадкѣ; лицо его сдѣлалось блѣдпымъ, порою на неыъ проступали красныя пятна и онъ сильно жалъ мою руку. я — А ты давно пріѣхала? „Я чувствовала, что и мой голосъ звучитъ какъ-то странно. Съ иолчаса. Ну? —грубо заговорилъ онъ; голосъ его даже нѣсколько охрипъ отъ чего-то. —Наше условіе въ иолной силѣ? Это не была маскарадная шутка? Чего ты молчишь? Измучила меня всего! я уже двѣ нѳдѣли въ горячкѣ какой-то... Такъ условіе сохраняется? Да... но... Какое еще но?—недовольно крикнулъ опъ, останавливаясь. Оъ тѣмъ, чтобы и мои были свято соблюдены. „ — Не бойся, я самъ не сниму твоей маски, самъ не стану узнавать, кто ты и чтб ты! Такъ гораздо лучше, свободнѣе. Есть ісакое-то острое чувство въ этой неизвѣстности. Если да, чего мы станемъ ждать тутъ... ѣдемъ... Хочешь? А, хочешь?.. „Онъ скорѣе отгадалъ отвѣтъ, чѣмъ разслышалъ его. Ерасныя пятна рѣзче выступали на этомъ красивомъ лицѣ. Глаза какъ-то сразу потускли; грудь задышала сильнѣе, заговорилъ онъ обрывками, одно слово скажетъ, другое пропуститъ-. Нужно было самой яро себя оканчивать его фразы. Послушай: безъ сожадѣній, безъ жалобъ, безъ упрековъ! Я не хочу такъ!.. Чтобы потомъ вину... „ — Я люблю тебя! только и могла я отвѣтить ему на это. Еакіе еще тутъ могли быть упреки; развѣ не я сама искала его, развѣ не я сама ему навязалась! Мужчипы въ этихъ случаяхъ ужасно недогадливы. „Онъ рванулъ меня къ выходу... И черезъ минуту мы, -сломя голову, неслись по улицѣ. Сани дергало... Рука Волынскаго, придерживавшая меня, дрожала. Онъ сильно прижималъ меня къ себѣ, такъ сильно, что мнѣ дѣлалось больно. Скорѣе, Иванъ!—злился онъ:—что у тебя за одры сегодня! „Кони неслись вихремъ, п я не успѣла опомниться, какъ сани остановились у ярко освѣщеннаго подъѣзда... „Неправду говорятъ, что насъ, дѣвушекъ, заставляетъ отдаваться одно только любопытство, неправда! Во мнѣ билась и кипѣла такая могучая страсть, я вся горѣла. Мои щеки могли обжечь; кровь ходуномъ ходила, въ вискахъ стучало, неровно стучало; и сердце тоже то заколотится, какъ испуганная птица, то замретъ, и кажется, вотъ-вотъ совсѣмъ остановится. Я уже не помню, какими комнатами мы шли: было темно. Въ окна смотрѣла тусклая ночь, тускло поблескивали во мракѣ зеркала и едва-едва мерещилась позолота мебели... На столъ какой-то наткнулась, задребезжала лампа, стоявшая на неит., шаговъ не было слышно —вездѣ были ковры. Скоро, скоро!.. Тебѣ не страшно?— обернулся онъ ко мнѣ по дорогѣ... „ — Нѣтъ! чего же... Я тебѣ сказала, я люблю тебя... Послушай! Еще есть время, еще ты можешь вернуться. Но разъ мы перешагнемъ ту портьеру, все будетъ конченоі Слышишь?.. „Не успѣла я дойти до средины спальни, какъ сильныя руки точно приподняли меня навоздухъ. „ — Да, теперь уже поздно! ты можешь просить, молиться, я тебя не выпущу, ты моя!.. Моя, моя, слышишь!.. Дорогая, милая! „Я не чувствовала никакой охоты ему противиться. Ласки его были грубы, отъ нихъ миѣ было больно; онъ мялъ меня, подымая на руки, по мнѣ дѣлалось отъ этого такъ хорошо, такъ хорошо, что я бы никуда не захотѣла уйти изъ этой пропитанной раздражающимъ ароматомъ комнаты". Вотъ. И все въ маскѣ, замѣтьте: стремительный Волынскій жалъ, мялъ, дрожалъ, ржалъ, но свято соблюдалъ условіе! И такъ прошло три недѣли. Да, только три недѣли тянулось это „краденое счастье", столь скотски начатое. Въ одну прекрасную ночь несчастному уроду, подъ вліяніемъ нѣкоторыхъ неинтересныхъ сантиментовъ, пришло въ голову снять передъ Волынскимъ маску. Артистъ испугался. Онъ сказалъ: „Однако!" — и опрометью убѣжалъ изъ дому, а черезъ двѣ недѣли женился нахорошенькойподругѣ нашей уродливой героини. Героиня уѣхала съ матерью въ Крымъ, тосковала, хотѣла застрѣлиться, но, наконецъ, примирилась съ жизнью. Примирилась на томъ неожиданномъ основаніи, что есть на свѣтѣ природа, къ которой героиня обращается съ такимъ гимномъ въ прозѣ: „Да, ты, природа, ты одна истинно прекрасна, ты одна никогда не измѣняешься, ты одна даешь счастье и красивымъ и уродливымъ, и богатымъ и бѣднымъ! Ты одна справедлива!" И т. д. Мораль, какъ видите, довольно скудная. Скудная именно по своей необъятой обширности, въ которой необходимо должна расплыться всякая мораль, имѣющая хоть какое-нибудь право на этотъ титулъ. Въ природѣ, безъ сомнѣнія, есть природа, но можно сомнѣваться въ цѣнности этой Америки, открытой разочарованнымъ уродомъ. Можно сомнѣваться также, чтобы дъ природѣ не было ничего, кромѣ природы и скотскаго ржанія пламенныхъ артистовъ. Ольга Максимова даже не пыталась пощупать почву для примиренія съ жизнью гдѣ-нибудь въ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4