-1' -м Г Г і V Г 445 ЗАПИСКИ СОВРЕМЕННИКА (1881 —1882 г.). 446 стомъ ходить не моги"... Что-нибудь въ этомъ родѣ... Я не знаю... Но вотъ что я знаю навѣрное: каковъ бы ни былъ въ нослѣднемъ случаѣ трагизмъ нашего положенія (истинно трагизмъ, потому что не въ одномъ театрѣ тутъ дѣло, конечно), но наша совѣсть будетъ чиста: мы не лицемѣрили, мы ничего на народномъ невѣжествѣ не строили и не собирались строить, мы не хотѣли держать мужика въ духовной нищетѣ и грубости, чтобы съ тѣмъ бблышгаъ удобствомъ загнать его къ себѣ въ батраки и арендаторы... IV. О порнографіи *). На душѣ было пасмурно. Обрывки мыслей перебивали другъ друга, не кристаллизуясь въ правильныя логическія формы. Какая-то посторонняя, стихійная сила гнала ихъ въ безпорядкѣ въ одну сторону и разбивала о страшныя картины. Внѣ ихъ— ни думъ, ни чувствъ. Не до работы было. По привычкѣ, рука тянулась къ книгѣ, къ новому номеру журнала и перелистывала страницы. Но строки только передъ глазами мелькали, ничего не говоря „очамъ духовнымъ". Нужно было усиленное напряженіе воли, чтобы войти въ колею, но затѣмъ было безразлично, на какой мысли или на какомъ явленіи остановиться для сосредоточенія. Лишь бы не на московскихъ благоглупостяхъ иблагомерзостяхъ, отъкоторыхъ и при обыкновенномъ-то теченіи дѣлъ, что называется, съ души воротитъ, а теперь они... точно розы въ цвѣту, хотѣлъ я сказать, да вспомнилъ, что роза красива и ■благоуханна. Я взялъ первую попавшуюся подъ руку книгу, развернулъ тоже гдѣ попало и сталъ читать съ твердымъ намѣреніемъ, такъ сказать, прилѣпиться мыслью къ читаемому. Это былъ апрѣльскій номеръ „Русской Рѣчи" и развернулся онъ на повѣсти г. Немировича- Данченко „Краденое счастье". Е содержаніе, и пикантныя особенности этой повѣсти вы, можетъ быть, уже знаете, если не изъ самой повѣсти, то изъ газетъ, которыя, кажется, всѣ обратили вниманіе на новое произведеніе г. Немировича- Данченко. Такова наша доля. Мы, журналисты, сотрудники такъ называемыхъ толстыхъ журналовъ, по необходимости живемъ нынѣ задйимъ числомъ. Ине далеко уже вѣроятно то время, когда газета, съ одной стороны, книга и брошюра, съ другой, низведутъ журналъ на степень сборника въ родѣ *) 1881 г., май. Кеѵие (іез йеих Моікіез, Веиізсііе Нишізсііаи и англійскихъ обозрѣній. Къ худу или къ хорошу, но такъ будетъ. Жизнь начинаетъ кипѣть слишкомъ быстро, чтобы за ней могла угоняться неповоротливая форма ежемѣсячнаго журнала. Но пока что, а теперь газеты еще оставляютъ намъ кое-что изъ текущихъ житейскихъ мелочей „на разживу". По спѣшности ли дѣла, или по какой иной, субъективной причинѣ, но газеты рѣдко проходятъ весь тотъ кругъ выводовъ и наблюденій, который вызывается извѣстною текущею житейскою мелочью. Такъ было, кажется, и съ повѣстыо г. Немировича-Данченко. Газеты отмѣтили ея порнографическій характеръ, и только. Жила была дѣвушка, Ольга Максимова. Она была чрезвычайно уродлива, до отвращенія. Уродлива, однако, лицомъ только. У ней былъ „отвратительный носъ", „невозможные скулы и лобъ", „безцвѣтные глаза". Но зато она обладала прелестной, стройной таліей, прелестными ножками и ручками, а главное —умомъ. Физическое уродство дѣло непріятное, конечно, и можетъ влить не мало горечи въ жизнь дѣвушки. Но объяснить всю судьбу Ольги Максимовой однимъ физическимъ уродствомъ невозможно. Очевидно, она была кромѣ того уродъ нравственный, хотя ея творецъ и не замѣчаетъ этого. Ольга Максимова очень рано начала тяготиться своею уродливостью, а пятнадцати лѣтъ уже „зачастую горѣла вся отъ полноты жизни, неудачно выбравшей для себя такое скверное помѣщеніе". Она „сама себѣ писала стихи и читала ихъ, представляя мысленно, что это декламируетъ ихъ одинъ изъ ея знакомыхъ и непремѣнно стоя на колѣняхъ". Она до того дошла, что „даже Лермонтовскую Тамару понимала. Смерть—не дорогая плата за такую ночь наслажденій и блаженства", разсуждала пятнадцатилѣтняя дѣвочка. Но вотъ изъ дѣвочки выросла дѣвушка, которая нашла себѣ опредѣленный, облеченный плотью и кровью „предмета". Это былъ „артиста", по какой части неизвѣстно, знаменитый артистъ и вдобавокъ красавецъ, пользовавшійся огромнымъ успѣхомъ у дамъ. Ольга, въ качествѣ урода, смотрѣла на свой предметъ снизу вверхъ, какъ на нѣчто недосягаемое. Но однажды ей пришла въ голову остроумная мысль приблизиться къ нему въ маскѣ. Въ маскарадѣ дѣло сразу пошло на ладъ, потому что, какъ уже сказано, у Ольги, кромѣ лица, все было прекрасно: прелестная талія, ручки, ножки, умъ, остроуміе. Подъ прикрытіемъ маски дѣло до такой степени пошло на ладъ, что уже при первомъ свиданіи Волынскій (такъ звали артиста) „задыхался", „какъ звѣря
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4