433 ЗАПИСКИ СОВРЕМЕННИКА (1881—1882 г.). 434 пусть всѣ страдаютъ! не мѣшай! самъ смирись и страдай,—вотъ все, что ты можешь сдѣлать; такъ говоридъ Достоевскій, повинуясь требованію своего собственнаго духа. Но такъ какъ опираться на свой собственный духъ въ подобномъ дѣлѣ немножко стыдно, то Достоевскій искалъ внѣшнихъ саикщй и, разумѣется, нашелъ: Богъ и русскій народъ —вотъ кто требуетъ страданія. Но, конечно, это неправда: просто Достоевскій требуетъ, и потому объ изученіи, наблюденіи, пониманіи тутъ даже и рѣчи быть не можетъ. По этой же самой причинѣ наполовину правъ г. Кони, рекомендовавшій юристамъ учиться у Достоевскаго гуманному отношенію къ преступникамъ; но правъ и я, утверждая, что покойный романиста. распространялъ самыя извращенныя юридическія понятія. Дѣло въ томъ, что тѣхъ престугшиковъ, которые, лишившись Бога, корчатся въ судорогахъ ущемленной совѣсти и затѣмъ смиряются и самоуничтожаются, Достоевскій, дѣйствительно, „прощалъ" и относился къ нимъ тепло. Но это только послѣ отбытія наказанія и цѣлаго ряда страданій вообще. Страданіе же и униженіе считалъ благотворными даже для людей ни въ чемъ неповинныхъ, и потому громилъ нрокуроровъ за слабость обвиненія, адвокатовъ за дерзость оправданія, присяжныхъ за то, что они оправдательными приговорами лишаютъ подсудимыхъ блаженства „строгихъ наказаній острога и каторги". Вернемся къ народу. Пусть Достоевскій скудно и односторонне понималъ народную душу, но онъ горячо любилъ народъ, желалъ ему добра и видѣлъ въ немъ надежду Россіи. Это правда. И великая честь за это покойнику. Подобно многимъ людямъ сороковыхъ годовъ, Достоевскій понималъ, что идетъ какая-то еще неясная, но навѣрное грозная и грязная сила, одинаково враждебная и общимъ идеаламъ сороковыхъ годовъ, и мужику. Понималъ это и Писемскій и выражалъ (въ „Ваалѣ", „Просвѣщенномъ времени", „Мѣщанахъ") съ свойственною ему грубою, сухою и узкою опредѣлительностыо. Понималъ и Достоевскій, но до конца дней своихъ не могъ установиться на рѣшеніи, откуда собственно гроза надвигается? Мыслилъ онъ, надо сказать, чрезвычайно тяжело и медленно, и не по слабости мысли, а потому, что она у него была обвѣшена разными отягощающими привѣсками, какъ каторжникъ кандалами. Если какойсова „Кому па Руси жить хорошо?", именно въ разсказѣ „О двухъ великихъ грѣшникахъ". Прибавьте разсказы „Про холопа примѣрнаго —Якова вѣрнаго" и „Крестьянскій грѣхъ", и вы увидите, что заачитъ истианое пониманіе народной души въ вопроеѣ грѣха и искупіепія. нибудь поэтическій образъ не давался ему сразу, однимъ порывомъ вдохновенія и если приходилось, поэтому, звать на помощь чисто логическую силу, то онъ оказывался совершенно безпомощнымъ. Онъ возвращался къ искомому не разъ, не два, повторялъ его въ цѣломъ рядѣ романовъ, но все-таки ни до чего не доходилъ (въ такой неопредѣленности остался, напримѣръ, упомянутый выше безпокойный женскій типъ и многіе другіе). Тѣмъ затруднительнѣе было его положеніе въ области политики или публицистики. Мы видѣли, что уже въ „Идіотѣ", то-есть въ 1868 г., высказывается въ чрезвычайно смутномъ видѣ завѣтная мысль Достоевскаго, что кто оторвался отъ народной почвы, тотъ тѣмъ самымъ отъ Бога оторвался, и наоборотъ. Эта мысль и черезъ десять лѣтъ высказывалась съ такою аіе любовью, но и въ томъ же смутномъ видѣ. Во всякомъ случаѣ, Достоевскій всегда искалъ, вдумывался. Такъ было и относительно надвигающейся на русскій народъ грозы. Мнѣ остается слишкомъ мало времени и мѣста, чтобы прослѣдить всѣ запутанный перипетіи исканій Достоевскаго. Кое-что объ этомъ мною было разъяснено въ „Отечественныхъ Запискахъ" 1873 г., гдѣ шла рѣчь о „Бѣсахъ". Теперь укажу только на слѣдующій фактъ. По поводу январской книжки „Отечественныхъ Записокъ 1873 г. Достоевскій заявилъ, что въ нѣкоторыхъ статьяхъ ея онъ нашелъ „какъ бы новое откровеніе". Онъ нисалъ это въ „Дневникѣ писателя", который велъ тогда еще въ „Гражданинѣ", а вслѣдъ затѣмъ предложилъ намъ своего „Подростка". Мнѣ, по многимъ причинамъ, пріятно напомнить это обстоятельство, между прочимъ, и въ виду многоразличной брани, которая, я предвижу, обрушится на меня за предлагаемую статью. Но совершенно отъ этихъ соображеній независимо, во всякомъ случаѣ интересно отмѣтить собственное признаніе покойника, откуда онъ получилъ „новое откровеніе". Статьи, на который онъ указывалъ, развивали ту мысль, что народу послѣ реформы, а отчасти даже въ связи съ ней, дѣйствительно грозить бѣда быть умственно, нравственно и экономически обобраннымъ. Эта мысль стала съ тѣхъ поръ любимою мыслью Достоевскаго, во имя ея онъ и новыя „учрежденія" встрѣчалъ враждебно. Но обшДй строй его мысли и идеаловъ уже слишкомъ закоренѣлъ въ своей фантастичности и произвольности, чтобы „новыя откровенія" могли отлиться въ твердые, ясные результаты... Въ концѣ концовъ невольно рождается вопросъ; чтб искалѣчило Достоевскаго?—потому что въ этомъ-то нельзя же сомнѣваться, что онъ искалѣченъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4