Г) 5 СОЧИНЕНИЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 36 собственно и вертѣлась вся его политика и публицистика, излагавшаяся отъ его собственнаго имени въ „Дневникѣ писателя" и отъ имени дѣйствующихъ лицъ романовъ: „Идіотъ", „Бѣсы", „Братья Карамазовы". При ближайшемъ разсмотрѣніи открылось, видите ли, что не человѣкъ вообще любитъ и хочетъ страдать, а именно русскій человѣкъ. Французскій, нѣмецкій, туредкій и всякій другой иностранный человѣкъ остается по этому пункту даже какъ бы въ сильномъ подозрѣніи. Коренная же черта русскаго человѣка, особливо сохранившаяся въ народѣ, состоитъ въ неудержимомъ стремленіи къ страданію. Изъ этого центра идутъ въ разныя стороны радіусы въ видѣ весьма, впрочемъ, немногочисленныхъ теоретическихъ и практическихъ выводовъ. Типическимъ образчикомъ едва ли не всѣхъ ихъ въ совокупности можетъ служить такое разсужденіе. Адвокаты, прокуроры, судьи и подъ вліяніемъ ихъ присяжные заседатели (а если присяжные принадлежать къ такъ называемой интеллигенціи, то и совершенно самостоятельно), въ качествѣ людей, оторвавшихся отъ національной почвы, не понимаютъ потребности русскаго народа въ страданіи; они оправдываютъ преступникамужика, тогда какъ онъ самъ хотѣлъ бы попасть на каторгу и даже нреступленіе-то совершилъ именно, можетъ быть, затѣмъ, чтобы потомъ пострадать отъ угрызеній совѣсти или въ острогѣ, или на каторгѣ. Странныя, дикія, невозможныя размышленія, но Достоевскій ихъ высказалъ цѣликомъ. И, конечно, одною жестокостью ихъ объяснить нельзя. Къ жестокости таланта, которою мы теперь заняты и которая, натурально, должна прорѣзываться главнымъ образомъ въ беллетристикѣ, въ настоящемъ случаѣ прибавлялись еще другіе элементы, упомянутые въ замѣткѣ по поводу смерти Достоевскаго: уваженіе къ существующему общему порядку и склонность къ личной проповѣди, вообще къ постановкѣ всѣхъ вопросовъ на личную почву. Этихъ элементовъ мы теперь касаться не будемъ и отмѣтимъ только слѣдующее обстоятельство. „Человѣкъ —деспотъ отъ природы и любитъ быть мучителемъ", говорить Достоевскій устами „Игрока". „Человѣкъ до страсти любитъ страданіе", говорить тоть же Достоевскій устами подпольнаго человѣка. Мучить или мучиться, или и мучить и мучиться вмѣстѣ —вотъ, значить, не только судьба человѣка, а и глубокое требованіе его "природы. Какъ въ экономіи природы существують волки и овцы, такъ въ экономіи взаимныхь людскихъ отношеній существують и должны существовать мучители и мученики. Спрашивается, какъ же съ мучителями-то быть? какъ къ нимь относиться? Бы скажете, можетъ быть, что поступать съ ними надо такъ же, какъ съ волками, то-есть просто гнать и бить ихъ. Отнюдь нѣтъ. Волки человѣку неугодны и неудобны, оттого онъ ихъ и бъетъ, а туть самъ человѣкь любитъ быть мучителемъ и , самъ же любитъ страдать- — двойное оправданіе для существованія мучителей. Поэтому общій порядокъ вещей, создающій мучителей и мучениковь, представляеть собою нѣчто священное и неприкосновенное, и Достоевскій на разнообразный манеры преслѣдовалъ всѣхъ, кто словомь, дѣломъ или помышленіемъ посягалъ на этоть неприкосновенный общій порядокъ. Только въ своей рѣчи на пушкинскомъ торжествѣ Достоевскій согласился признать ихъ право на имя русскихь людей. Но если общій порядокъ вещей неприкосновенень, то изъ этого отнюдь не слѣдуетъ, разумѣется, что столь же неприкосновенны отдѣльныя личности мучителей. Нѣтъ, туть надо разбирать. Есть формы мучительства грубыя, аляповатая, какими, напримѣръ, пробавляется Ѳома Опискинъ. Такое мучительство заслуживаеть всяческаго посмѣянія и всяческой кары. Оно и понятно: мало-мальски тонко развитый художникь или даже просто человѣкъ, обладающіі нѣкоторымь художественнымъ чутьемь, будеть, конечно, непріятно оттолкнуть подобнымь безобразіемь. Но есть и другія формы мучительства, болѣе изящныя, болѣе интересныя, которыми при случаѣ можно даже пококетничать, открыто заявляя, что я, дескать, люблю помучить людей, но посмотрите-ка насколько я въ самооплеваніи и самоуниженіи своемь все-таки выше простыхъ смертныхь. О! такого интереснаго и красиваго мучителя можно взять подъ свое покровительство; можно назвать его не какимънибудь браннымъ словомь, котораго онъ вполнѣ заслуживаеть, а мягкимь и интереснымь именемь „парадоксалиста"; можно вложить ему свои собственныя мысли и, слѣдовательно, какъ бы даже отождествить его съ собой... По крайней мѣрѣ, такъ любезно поступиль Достоевскій съ подпольнымъ человѣкомъ. -отиоД ."ПЧ'цотй;! и ьЩтм Пора, однако, намъ заглянуть въ другіе повѣсти и разсказы, вошедшіе во второй и третій томы сочиненій Достоевскаго. До сихь порь мы наглядно убѣдились только въ томъ, что Достоевскій чрезвычайно интересовался различными проявленіями жестокостей и необыкновенно тонко понималъ то странное, дикое, но несомнѣнно сильное наслажденіе, которое нѣкоторые люди находять въ не-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4