423 сочиненія н. к. михайловскаго . 424 шился съвнѣшнеюкарою, мукамиадаи ущемленнойсовѣсти, и всепрощающейлюбовью... Будемъ говорить откровенно, читатель. Вы, безъсомнѣнія, охотно признаетесь, что, читаяроманыи повѣсти Достоевскаго, да и „Дневникъ писателя", вы не разъ испытывали большую скуку. Но вы, можетъ быть, не такъ легко признаетесь въ другомъ чувствѣ, которое, однако, почтинавѣрное ощущали при этомъ чтеніи, —въ чувствѣ брезгливости. А оно, междутѣмъ, совершеннопонятно. Читая, напримѣръ, „ Вратьевъ Еарамазовыхъ", вы ясно слышите присутствіе злонамѣреннаго человѣка, который иногда глубоко прячетъ свою злонамѣренность, а иногда даже просто не можетъ скрыть ея рвущагося наружу обилія. Присутствіе злонамѣреннаго человѣка всегда непріятно, и всякій естественностремитсяизбавиться отъ него. Вообще говоря, этосдѣлать очень просто: стоитътолько уйтиили, въ настоящемъ случаѣ, не читать. Но если какія-нибудь постороннія причины все-такизаставляютъ васъ не только что терпѣть присутствіе злонамѣреннагочеловѣка, а дажеискатьобщенія съ нимъ, то въ васъ невольно и неизбѣжно шевелится брезгливость. Таково именноотношеніе читателякъДостоевскому. Не быть его читателемънельзя: можно пропускать десятки, сотнискучныхъ, растянутыхъ и натянутыхъ страницъ, но все-таки иные моменты романа даютъ столько и такогонаслажденія (почтивсегдамучительнаго), сколько и какого ни въ какомъ другомъ мѣстѣ не найдешь. И, тѣмъ не менѣе, я увѣренъ, что, называя Достоевскаго злонамѣреннымъписателемъ,я выражаюмысль многихъ и многихъ, хотя, можетъ быть, немногіе рѣшатся именно такъ ее формулировать. Достоевскій—вѣдь это нашъ апостолълюбви, и нетой„ненавидящейлюбви", которая самапризнаетъ, что кипитъжелчью и гнѣвомъ, а любви всепрощающей, смиренной. И вдругъ—злонамѣренность. Вдругъ ли, не вдругъ ли, но оно такъ. И не торопитесь винить меня въ неприличіи такихъ сужденій о человѣкѣ, только что зарытомъ въ могилу. Дочитайтедо конца, и вы увидите, что въ моихъ сужденіяхъ сказывается безъ сравненія больше уваженія къ покойнику, чѣмъ въ безпутныхъ похва- -лахъ многихъ и многихъмедоточивыхъхвалителейи ликующихъ о единеніи и свободѣ... Возьмите какія-нибудь старыя вещи Достоевскаго, изъ тѣхъ, которыя написаны послѣ „Униженныхъ и оскорбленныхъ". Возьмите, напримѣръ, „Скверный анекдотъ" или „Крокодила или необыкновенное событіе въ пассажѣ". „Скверный анекдотъ"— вещь въ своемъ родѣ мастерская, „Крокодилъ" —оборванная шутка, очевидно, имѣющаяслишкомъблизкое отношеніе къкакимъто дѣламъ иди дѣлишкамъ своего времени (началашестидесятыхъгодовъ) и потомутеперьсовершеннонепонятная.Въ „Скверномъ анекдотѣ" разсказывается, какъодинъбольшой чиновникъ, будучи навеселѣ, попалъ насвадебнуюпирушку своего подчинепнаго. Попалъонънечаянно, отчастидажепротивъ воли, но затѣмъ вознамѣрился ободрить пирующихъ своимъ высокимъ посѣщеніемъ и своею гуманною ласкою. Ничего, однако, такого не вышло, а, напротивъ,—генералъ разстроилъвсе веселье, самъполучилъмного оскорбленій, нализался пьянъ, и дѣло кончилось всеобщимъстыдомъ. Въ „Крокодилѣ" описывается, какъ нѣкто, будучипроглоченъ крокодиломъ, котораго показывали въ паспажѣ, остался тамъ „въ нѣдрахъ" цѣлъ и невредимъ, и намѣреваетсяоттуда „поучать человѣчество" и изобрѣсти новую собственную теорію новыхъ экономическихъ отношеній". Соль этого оборваннагоразсказасостоитъ, повидимому, въ томъ, что проглоченный крокодиломъ человѣкъ имѣетъ необыкновенно высокое о себѣ мнѣніе. Онъ очень радъ своему несчастію, разсчитывая, что въ пассажътеперь повалитъ массанароду смотрѣть на крокодила и слушать его, проглоченнаго: „въ результатѣ я у всѣхъ на виду и хоть спрятанный, но первенствую". Какая тутъ аллегорія—могутъ разсказать только люди, близкіе къ литературнымъкружкамъ того времени... Но дѣло невъ этомъ. Читая эти двѣ маленькія вещи очень различной художественнойцѣнности, вы невольно поражаетесьпроникающейихъкакою-тостранною, безпокойною и почти безпредметною злостью. Выскакиваетъ зачѣмъ-то сотрудникъ сатирическаго листка „Головешки", пьяный, наглыйи безъсмыслаоскорбляющій тогогенерала,которыйпопалънасвадьбу. Зачѣмъ-то„ господинъЛавровъчитаетъпубличнуюлекцію" въ пассажѣ и слышатся „свистки образованности и каррикатурыг. Степанова". Но вы ясно видите, что дѣло совсѣмъ не въ этихъ мелкихъ шнилькахъ, которыя авторъ, конечно, не съ добрымъ чувствомъ, но только мимоходомъвсаживаетъвъ своихъ литературныхъпротивниковъ, а въкакомъ-то гораздо болѣе общемъ и безпокойномъ, безпорядочномъ недовольствѣ. Это—недовольство самимъ собой, своей, тогда еще неупорядоченной} внутреннеюжизнью, въ которой билось, ища выхода и разрѣщенія,, вышеупомянутое противорѣчіе: надо, неудержимо надо карать, будить совѣсть, прощать; но, во-первыхъ, еще неизвѣстно кого? въ комъ? а во-вторыхъ, надо по внутреннему влеченію къ проповѣди, но надо ли но ходу дѣла; если виноватъ не Сидоръ, не Иванъ, а неприкосновенныйобщій порядокъ?
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4