421 ЗАПИСКИ СОВРЕМЕННИКА (1881 —1882 г.)- 422 ими страданія, пригрозивъ имъ муками ада илиукорами совѣсти. Можно, наконецъ, подняться на очень, повидимому, высокую точку любви и всепрощенія и сказать: эти люди творятъ неправду, но они не вѣдаютъ, что творятъ, отпусти имъ. Боже! Еакъ ни разнородны эти три рѣшенія, но всѣ они имѣютъ одну общую черту; всѣ они рѣшаютъ вонросъ въ предѣлахъ одинокой (хотя и многократно повторяющейся) личности. Возможность новыхъ и новыхъ униженій и оскорбленій, униженій и оскорбленій безъ конца— нимало ими не колеблется даже въ идеѣ, потому что вся операція подобна рубкѣ лѣса, анеуничтожепію корней, вся она состоитъвъ индивидуально -неихологическомъ рѣшеніи задачи. Но можно перенести вопросъ и на ■общественную почву, которая нисколько не пренятствуетъ удовлетворенію личныхъ позывовъ къ возмездію и совершенствованию другихъ и себя. Широкая общественная реформа можетъ (по крайней мѣрѣ, въ идеѣ) вырвать самые корни униженія и оскорбленія, азатѣмъ съ выжившими отпрысками поступайте, пожалуй, какъ хотите: есливъ васъ непреоборимо говоритъ чувство возмездія— карайте; если вы разечитываете разбудить въ нихъ совѣсть—будите; если вы склонны къ всепрощающей любви—прощайте. Поступая такъ илииначе, вы удовлетворяете законнымъ требованіямъ своего темперамента и своихъ вяглядовъ на личную нравственность. И это прекрасно, коль скоро работа эта происходитъ не въ безвоздушномъ про- «трапствѣ, коль скоро рядомъ съ ней идетъ движеніе общественнойреформы. Ноэтого-то послѣдняго Достоевскій никогда не признавалъ и, кажется, даже просто органически не могъ понимать. Чтобы видѣть, до какого предѣла онъ въ этомъ отрицаніи или непониііаніи, наконецъ, дошелъ, достаточно вспомнить августовскій номеръ „Дневника писателя" (единственный номеръ за 1880 годъ), въ которомъ онъ прямо говорилъ, что номѣщица Коробочка и ея крѣностные могли бы устроить свои отношенія въ наивысшемъ нравственномъ видѣ, оставаясь помѣщицей и крѣпостными, если бы только прониклись идеями христианской морали. Точно такъ же ■онъ въ послѣднее время чрезвычайно горячо и язвительно возставалъ противъ новыхч^ „учрежденій", доказывая ихъ тщету и, напротивъ, единоспасающее значеніе личнаго ■соверщенствованія. (Были у него и другіе мотивы для агитаціи противъ новыхъ учрежденій, но это были мотивы побочные; о нихъ, можетъ быть, ниже). Ему даже такое соображеніе не приходило въ голову, что если всякія учрежденія безсильны, такъ зачѣмъ же выходить изъ себя, ратуя противъ того или другого изъ нихъ: ну, пусть оно явится, это безсильное учрежденіе; если оно въ самомъ дѣлѣ безсильно, такъ тутъ и хлопотать не о чемъ. И все-таки Достоевскій хлопоталъ и выходилъ изъ себя: до такой степени ему была ненавистна идея общественной реформы, Онъ до такой степени вѣрилъ въ силу личной нравственной проповѣди (проще говоря, въ свою собственную силу вѣрилъ), что всякіе иные пути устраненія униженій и оскорбленій казались ему самымъдерзкимъ возстаніемъипротивъисторіи, и противъ народныхъ идеаловъ, и противъ Бога. Онъ это не разъ прямо говорилъ. Все это развилось до высшей степени уже подъ конецъ; но, оглядываясь теперь на начало дѣятельности Достоевскаго, можно замѣтить, что и въ этомъ началѣ, при всемъ сочувствіи къуниженнымъ и оскорбленнымъ, онъ точно не находитъ унижающихъ и оскорбляющихъ. Это, можетъ быть, свидѣтельствуетъ объ очень тонкомъ нониманіи, о „проникновеши", какъ любилъ говорить покойпикъ, въ самую суть жизни. Дѣйствительно, если общій порядокъ вещей родитъ и заставляетъ трепетать униженныхъ и оскорбленныхъ, такъ что же ужъ тутъ обрушиваться на какого-то глупаго большого чиновника, который даже совсѣмъ нечаянно оскорбилъ глупаго малаго чиновника? Можетъ быть, Достоевскій такъ и понималъ дѣло, рисуя намъ цѣлую портретную галлерею обиженнаго мелкаго люда. Но общій порядокъ вещей былъ для него неприкосновененъ по глубочайшимЪ, можетъ быть, интимнѣйшимъ требованіямъ его ума и сердца, и потому онъ съ своей жаждой личной нравственной проповѣди остался какъ ракъ на мели, если позволена будетъ въ настоящемъ случаѣ столь вульгарная поговорка. Куда ее было дѣвать, эту жажду морализировать, карать, поучать, будить совѣсть, прощать. Пока Достоевскій выбиралъ для своихъ повѣстей и романовъ темы изъ жизни мелкаго чиновника, лишь изрѣдка захватывая другія, болѣе или менѣе родственныя сферы, не могло особенно рѣзко обнаружиться противорѣчіе между уваженіемъ къ общему порядку вещей и признаніемъ его же главнымъ виновникомъ униженій и оскорбленій. Но съ течепіемъ времени, по мѣрѣ того какъ талантъ Достоевскаго росъ и опредѣлялся, по мѣрѣ того какъ его творческая сила охватывала и такъ называемые интеллигентные слои общества и народъ, —противорѣчіе должно было, такъ или иначе, разрѣшиться. Надо было, наконецъ, либо рѣшительно обвинить общій порядокъ, либо найти иныхъ виновныхъ, личныхъ, съ которыми и поступить сообразно одному изъ трехъ вышеприведенныхъ рѣшеній. Достоевскій нашелъ виновныхъ... Однако, не вдругъ на нихъ обру14*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4