419 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 420 слѣпой-то не совсѣмъ слѣпъ; онъ находитъ въ глушшъ-то человѣкѣ проблески самаго яснаго здраваго смысла; въ забитомъ, потерянномъ, обезличенномъ человѣкѣ онъ отыскиваетъ и показываетъ намъ живыя, никогда не заглушимыя стремленія и потребности человѣческой природы, вынимаетъ въ самой глубинѣ души запрятанный нротестъ личности противъ внѣшняго насильственнаго давленія и представляетъ его на нашъ судъ и сочувствіе". Въ этомъ-то „гуманическомъ", какъ говорилъДобролюбовъ,направ леніихудожественнаго чутья онъ и видѣлъ его „здравость". На этомъ мотивѣ построена вся глубоко-прочувствованпая статья нашего критика, долго составлявшая исходную точку и программу для сужденій о Достоевскомъ. Но „здраво" или не здраво было направлено творчество Достоевскаго, когда онъ писалъ „Униженныхъ и оскорбленныхъ", а достовѣрно то, что впослѣдствіи онъ совсѣмъ уклонился отъ этого пути. Пожалуй, отмѣченная Добролюбовымъ чертажила въДостоевскомъ до конца днейгобъ этомъ свидѣтельствуютъ фигурирующіе въ „Братьяхъ Карамазовыхъ" штабсъкапитанъ Снѣгиревъ и его сынъ Илюшечка. Но, во-первыхъ, нѣкоторыя мучительно-превосходныя сцены, въ которыхъ являются эти униженные и оскорбленные, несмотря на все свое высокое достоинство, не новы, это повторенія. А главное, „гуманическая" черта съ теченіемъ времени осложнилась другими чертами, не только не имѣющими ничего общаго съ ней, а даже совершенно ей иротивоположными. Задатки такого осложненія можно найти и въ раннихъ произведеніяхъ Достоевскаго, но въ настоящую минуту разыскивать ихъ было бы слишкомъ болыпимъ, да ине нужнымъ трудомъ. Мы, можетъ быть, вернемся къ этой темѣ, когда явится полное собраніе сочиненій покойнаго, которое, конечно, не заставитъ себя долго ждать. Теперь съ насъ довольно того несомнѣннаго факта, что въ „Бѣдныхъ людяхъ" и въ „Униженныхъ и оскорбленныхъ" боль объ униженномъ человѣкѣ и тщательное исканіе въ душѣ его проблесковъ человѣческаго достоинства и протеста—составляютъ во всякомъ случаѣ преобладающую струю. Съ теченіемъ времени эта боль объ униженномъ стала осложняться чувствомъ совершенно противоположнымъ, какимъ-то жестокимъ чувствомъ почти радости, что человѣкъ униженъ; а тщательное изысканіе лежащаго на днѣ души чувства собственнаго достоинства и протеста замѣнилось проповѣдью смиренія и вольнаго или невольнаго (каторжнаго) страданія. Какъ бы кто ни смотрѣлъ на эту перемѣну, какъ на поворотъ къ лучшему или къ худшему, но самый фактъ несомнѣненъ. Прежде Достоевскій съособенною чуткостью ловилъ въ душѣ униженнаго и оскорбленнаго тотъ мотивъ, что и я, дескать, не хуже другихъ! И если этотъ мотивъ, благодаря запуганности и загнанности униженнаго, прорывался нескладно, комически-безобразно, то авторъ съ очевидною болью въ сердцѣ отмѣчалъ этотъжеланный, но неумѣлый взрывъ. Впослѣдствіи, напротивъ, онъ сталъ даже съ гораздо большею жадностью искать въ человѣческой душѣ сознанія грѣховпости, сознанія своего ничтожества и мерзости и соотвѣтствеяной жажды искупленія грѣха страданіемъ. Сообразно этому, измѣнилось въ Достоевскомъ имногое другое. Позвольте, для наглядности, такое сравненіе. Въ первую половину своей дѣятельности Достоевскій производилъ,такъ сказать, душевныя раскопки, какъ ученые производятъ раскопки археологическія. Во второй половинѣ онъ сталъ настоящимъ кладоискателемъ.Онъ именно искалъ душевнаго клада, со всею, мистически затѣйливою, ненужною и даже вредною для дѣла, но традиціонно обязательною обстановкою этого занятія: онъ пробирался къ намѣченному мѣстувъглухую полночь, напряженно ждалъ, когда зацвѣтетъ на одно мгповеніе чудесный папортникъ, и съ трепетомъбормотадъ таинственныя „слова", снимающія положенное на кладъ „заклятіе" и отгоняющія демоновъ, которые охраняютъ кладъ. Онъ уже не просто искалъ, какъ всѣ люди ищутъ, а почти священнодѣйствовалъ, подзадаривая, „взвинчивая" себя самымъ нроцессомъ священнодѣйствія и его фантастической обстановкой. Разумѣется, эта перемѣна не вдругъ совершилась. Задатки ея, повторяю, можно найти и въ первой половинѣ дѣятельности Достоевскаго. Поворотъ происходилъ съ извѣстною постепенностью, выдвигая впередъ то, что было первоначально едва замѣтно, и отодвигая назадъ то, что прежде ярче всего било въ глаза. И вотъ какъ, мнѣ кажется, этотъ поворотъ въ общихъ чертахъ происходилъ. Если есть униженные и оскорбленные, то, значитъ, есть и унижающіе и оскорбляющіе. А если есть боль за униженныхъ и оскорбленныхъ, то какъ слѣдуетъ относиться къ унижающимъ и оскорбляющимъ? На этотъ вопросъ разные люди отвѣчаютъ разно, тоесть илипрямо словамиотвѣчаютъ, илисвоею дѣятельностью, даже, можетъ быть, не задавая себѣ точно формулированнаго вопроса. Можно, во имя возмездія, потребовать для унижающихъ кары, такого же униженія и оскорбленія, какое они сами раздаютъ направо и налѣво. Можно обратиться къ нимъ съ проповѣдыо добра и правды, развернувъ передъ ними яркую картину причиняемаго
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4