■ ^ ^ ^ Г . П .1, ^-^УХѵ. 417 записки современника (1881—1882 г.) 418 Замѣтьте, пожалуйста, эту любопытнѣйшую мотивовъ и тонкости ихъ разработки, неизи, можетъ быть, наиболѣе общую черту мѣримо выше всего, что имѣлъ подъ руками современности: нашему современнику не- Добролюбовъ. Даивънослѣдующихъ, гораздо обыкновенно трудно быть искреннимъ. уже болѣе слабыхъ вещахъ, въ „Идіотѣ", Я не про „независящія обстоятельства" „Бѣсахъ", „Братьяхъ Еарамазовыхъ", есть говорю, а про тотъ общій сумбуръ, /нута- страницытакого огромнаго достоинства, что ницу, неопредѣленность, въ которой не- о „слабости художественнаго чутья" тутъ, зависящія обстоятельства сами составля- конечно, не можетъ быть и рѣчи. Даже одютъ только частность, хотя и задающую ной „Кроткой" достаточно, чтобы видѣть, тонъ многимъ другимъ частностямъ. Въ что художественное чутье этого человѣка „Запискахъ современника" мы будемъ часто было, напротивъ, очень сильно, хотя, вмѣстѣ наталкиваться на эту черту и когда-нибудь, съ тѣмъ, чрезвычайно неровно и условно: набравши достаточно фактовъ, подведемъ оно покддало его сплошь и рядомъ на деитогъ. Теперь же скажу кратко: трудность сятки, на цѣлыя сотни страницъ* чтобы въ томъ, что одни боятся быть поняты- нотомъ вдругъ блеснуть драгоцѣннымъ Перми, а другіе боятся быть непонятыми. Вотъ ломъ и опять исчезнуть. и я боюсь быть непонятымъ. И не я одинъ Но Достоевскій никогда не былъ, что набоюсь. Мнѣ многіе совѣтовали даже отло- зывается, „чистымъ" художникомъ; меньше, жить бесѣду о Достоевскомъ до болѣе бла- чѣмъ кого-нибудь, можно его судить судомъ гопріятнаго времени, когда восторгъ и эстетическимъ: это значило бы оставить его скорбь нѣсколько поулягутся. Я думаю, совсѣмъ безъ оцѣнки. Мыслитель и нубличто то само по себѣ, а теперь само по цистъ всегда рѣзко высовывались въ немъ себѣ. изъ-за художника; а въ послѣдніе годы онъ Вы, конечно, помните прекрасный стра- и формально вступилъ на почву публициницы, написанныя Добролюбовымъ по но- стики. И здѣсь опять нриговоръ Добролюводу „Униженныхъ и оскорбленныхъ"; а не бова, почти вѣрный для своего времени, помните—такъ перечтите. Многое разъяс- требуетъ теперь очень существенныхъ пенено въ этой статьѣ. Но она писана въ правокъ и дополненій. 1861 году, двадцать лѣтъ тому назадъ, и Вотъ что писалъ Добролюбовъ: „Въ провъ эти двадцать лѣтъ много воды утекло, изведеніяхъ г. Достоевскаго мы находимъ Прежде всего Добролюбовъ слишкомъ низко одну общую черту, болѣе или менѣе замѣтцѣнилъ талантъ Достоевскаго и слишкомъ ную во всемъ, что онъ писалъ: это боль о высоко—„здравость" его направленія. Онъ человѣкѣ, который признаетъ себя не въ именно видѣлъ въ немъ „слабое, но здраво силахъ или, наконецъ, даже не въ правѣ направленное художественное чутье". Для быть человѣкомъ, настоящимъ, полнымъ, сасвоего времени этотъ нриговоръ былъ вѣ- мостоятельнымъ человѣкомъ, самимъ по себѣ. ренъ или почти вѣренъ. Но Достоевскій „Каждый человѣкъ долженъ быть человѣпродолжалъ писать и писать. При этомъ комъ и относиться къ другимъ, какъ челообщая манера его писанія осталась та же вѣкъ къ человѣку" —вотъ идеалъ, сложивсамая: та же безпричинная неровность изло- шійся въ душѣ автора помимо всякихъ условженія, тѣ же нехудожественныя длинноты ныхъ и нарціальныхъ воззрѣній, даже пои урѣзки; та же невѣроподобность дѣйствую- мимо его собственной волиисознанія,какъ-то щихъ лицъ, которыя всѣ, даже самыя глу- а ргіогі, какъ что-то составляющее часть его ныя, необыкновенно проницательны, всѣ собственной натуры. И между тѣмъ, вступая говорятъ однимъ и тѣмъ же языкомъ, и при- въ жизнь и оглядываясь вокругъ себя, онъ томъ языкомъ автора, и проч. Но Достоев- видитъ,чтоисканія человѣка сохранить свою скій писалъ въ этомъ родѣ такъ долго и личность, остаться самимъ собой, никогда не упорно, что наконецъ заставилъ всѣхъ съ удаются, и кто изъ ищущихъ не успѣетъ рано нимъ примириться. Всякій, принимаясь за умереть въ чахоткѣ или другой изнурительновое произведете Достоевскаго, зналъ, что ной болѣзни, тотъ въ результатѣ доходить найдетътамъ много недодѣланнаго, передѣ- только— или до ожесточенія, нелюдимства, ланнаго и невѣроподобнаго, и заранѣе при- сумасшествія, или до простого, тихаго отунималъ это почти какъ должное. Но, оста- пѣнія, заглушенія въ себѣ человѣческой приваясь въ отношепіи, такъ сказать, благо- роды, до искренняго признанія себя чѣмъ-то устройства романа самымъ слабымъ изъ на- гораздо ниже человѣка... Кажется, тутъ бы шихъ крупныхъ художниковъ, Достоевскій и говорить не о чемъ: человѣкъ убѣдился, со временъ Добролюбова значительно вы- что онъ глупъ или безобразенъ, или манеръ росъ, какъ изобразитель внутренней, ду- не имѣетъ, —ну, и ладно, и броситъ эту машевной драмы. „Престунленіе и пака- терію... И какой интересъ—описывать то, заніе" (высшій моментъ развитія твор- какъ слѣпой невидитъ?.. Но вотъ въ томъ-то ческой силы Достоевскаго), по сложности и заслуга художника: онъ открываете, что н. к. мпхлйловскш, т. т. 14
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4