415 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 416 валивал на него гору лести, хоронить подъ этой горой его истинное значеніе и, следовательно, совершаетъ надъ нимъ второе погребеніе, ненужное, безцѣльное, оскорбительное и для памяти покойника, и для обществьннаго сознанія. Позвольте вернуться на одну минуту къ рѣчи г. Кони. Краснорѣчивый ораторъ сказалъ, между нрочимъ, что Достоевскій „внимательно останавливался на многихъ процессуальныхъ вопросахъ, какъ-то: о доказательствахъ, о мѣрахъ пресѣченія обвиняемымъ снособовъ уклоняться отъ слѣдствія и суда, о задачахъ слѣдователя по дѣламъ уголовнымъ и т. п.". Я не спорю, можетъ быть, это въ самомъ дѣлѣ одинъ изъ итоговъ дѣятельности покойнаго; можетъ быть, онъ и въ самомъ дѣлѣ пристально занимался вопросомъ „омѣрахъ пресѣчеяія обвиняемымъ способовъ уклоняться отъ слѣдствія и суда". Но, господа, надо же знать, наконецъ, мѣру! Вѣдь послѣ этого и чины полиціи и жандармы, не какъ люди, а именно какъ чины полиціи и жандармы, могутъ устраивать митинги и на нихъ торжественно заявлять: „вотъ нашъ учитель!" А намъ, зрителямъ и слушателямъ останется при этомъ только ликовать, что вотъ, дескать, сколько свободы и единенія... Художникъ, умѣвшій глаголомъ жечь сердца людей, пѣвецъ униженныхъ и оскорбленныхъ—что-то большое, иные говорятъ—даже великое, и вдругъ за это безъ малаго великое, точно ракъ клешней, хватаются какія-то малепькія, маленькія—мѣры пресѣченія обвиняемымъ способовъ уклоняться отъ суда и слѣдствія! Нѣтъ, какъ хотите, если это и вѣрно, то совсѣмъ не сюда относится. Замѣтьте, что, придавивъ покойника этой похвалой, г. Кони, какъ уже сказано выше, скрылъ любопытнѣйшую половину отношеній Достоевскаго къ преступленію и наказанію, ту именно половину, которою онъ не „правду и милость" проповѣдывалъ, а „строгія наказанія, острогъ и каторгу", притомъ не за иреступленіе только, а и за преступную мысль. Если бы я обладалъ краснорѣчіемъ г. Кони и былъ призванъ разъяснять юридическому обществу связь творчества Достоевскаго съ юриспруденціей, я поступилъ бы какъ разъ наоборотъ: я оставилъ бы мѣры пресѣченія совсѣмъ втунѣ, но зато постарался бы выяснить процессъ, которымъ человѣкъ, самъ на своей шкурѣ испытавшій всѣ ужасы каторги, пришелъ къ заключенію объ отвлеченной необходимости и высшемъ духовномъ смыслѣ каторги. Смѣю думать, что это не нанеслобы ущерба очерку связи творчества Достоевскаго съ юриспруденціей, а кромѣ того, передъ слушателями стоялъ бы живой человѣкъ, а не духовный трупъ, погребенный подъ горою неумѣстныхъ нохвалъ. Я могъ бы привести еще не одинъ примѣръ такого вторичпаго погребенія, но читатель, пожалуй, уже давно хитро подмигиваетъ: дескать, 1а сгіі^ие еві аізёе... Знаю и вовсе не думаю ограничиваться этой „критикой". Я именно намѣреваюсь разсказать, какъ я понимаю покойника и какъ и почему я шелъ за его гробомъ. Сначала маленькое спеціальное замѣчаніе. Какъ разъ передъ смертьюДостоевскаго русская литература была унижена и оскорблена, хотя и не въ такомъ смыслѣ, какъ его униженные и оскорбленные герои, но ужъ навѣрное не меньше ихъ. „Обличенія" и ругательства, нущенныя г. ДьяковымъНезлобинымъ съ такою холопскою развязностью вслѣдъ удалявшемуся отъ дѣлъ г. Цитовичу, потомъ процессъ гг. Ѳедорова, Баталина, Буренина и Поликарпова подняли такую массу отвратительной грязи со дна русской литературы, что сознавать себя русскимъ литераторомъ было, право, стыдно. Положимъ, что грязь поднялась именно со дна литературы, отъ ея подонковъ; положимъ, что сами они изъ всѣхъ силъ стараются установить границу между собою и тѣми элементами литературы, которые искренно хотятъ сохранитьобщеніе съдобромъ и правдой. Но, какъ-никакъ, это—„собрата", а тамъ извольте еще разбирать. Есть двѣ вещи, безъ которыхъ литература можетъ только прозябать, а не жить,—это свобода и общественное уваженіе. Этому-то послѣднему грозила серьезная опасность; но многочисленная толпа, провожавшая Достоевскаго, могла принести нашему брату, писателю, много утѣшенія или удовлетворенія. Признаюсь, радостная сторона похоронъ даже совершенно исчерпывается для меня этимъ обстоятельствомъ. Честь, небывалая честь и почетъ воздавались труженику мысли и пера, притомъ такому, который до дна испилъ уготованную для этого сорта людей чашу: жестоко пострадалъ за дѣло мысли и практически позналъ, что значитъ лихорадочная, почти поденная умственная работа. Это было ново и утѣшительно. Что же касается свободы и единенія, то, откровенно говоря, я не то что въ ихъ наличность невѣрю, а просто нахожуразговоръ этотънеумѣстнымъ. Онъ такъ же не сюда относится, какъ и мѣры пресѣченія обвиняемымъ способовъ уклоняться отъ слѣдствія и суда (удружилъ же, въ самомъ дѣлѣ, г. Кони покойнику!), Я очень хочу быть искреннимъ и очень чувствую, какъ трудно привести это хотѣніе въ исполненіе. Тутъ не въ Достоевскомъ дѣло, а въ нашемъ мудреномъ времени.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4