лт. ѵ ;^г .ИІШЛІ ^ і 413 ЗАПИСКИ СОВРЕМЕННИКА (1881—1882 г.)- 414 гнетущихъ условій, чтобы народился второй Достоевскій; поэтому вся интелдигенція, безъ различія направленій и положеній, должна чувствовать утрату. Но^ переходя къ другимъ сторонамъ дѣла, я слышу, напримѣръ, рѣчь г. Кони, сказанную въ годовомъ собраніи юридическаго общества 2-го февраля. Какъ пишутъ въ газетныхъ отчетахъ объ этой рѣчи, г. Еопи „очертилъ связь творчества Достоевскаго съ юриспруденцией". По вопросу о преступленіи, говорилъ г. Кони, нокойникъ далъ анализъ преступленія въ его внутреннемъ содержаніи, далъ анализъ типовъ невмѣняемости и иоказалъ поучительный нримѣръ теплаго къ щогь отношенія; по вопросу о наказаніи онъ впервые познакомилъ насъ съ каторгой, очертилъ смертную казнь (въ „Идіотѣ") такими штрихами, которые „должны быть приняты къ свѣдѣнію юриспруденціей", и изобразилъ „внутреннее наказаніе", которому виновный подвергается помимо общества; наковецъ, онъ внимательно останавливался на многихъ процессуальныхъ вопросахъ. „Ѳ. М. Достоевскій —заключилъ ораторъ —жилт, и трудился для тѣхъ именно цѣлей, къ служенію которымъ призванъ новый, реформированный судъ; его девизъ —правда и милость — начертанъ въ твореніяхъ покойнаго глубокими штрихами, и по пимъ слѣдуетъ учиться служить этитъ великимъ задачамъ". Юридическому обществу дѣлаетъ величайшую честь, что оно, устами не одного г. Кони, а также и г. Пахмана, не убоялось признать научную цѣнность за поэтическими произведеніями. Тѣмъ не менѣе, я не могу согласиться, чтобъ связь творчества Достоевскаго съ юриспруденціей была исчерпана рѣчью г. Кони. Не буду распространяться о той, даже не особенно тонкой насмѣшкѣ, которою Достоевскій облилъ „новый, реформированный судъ" въ своемъ послѣднемъ произведеніи, въ „БратьяхъКарамазовыхъ". Напомню только завѣтную, излюбленную мысль покойнаго о необходимости страданія, въ силу которой онъ строго порицалъ судъ присяжныхъ за наклонность къ оправдательнымъ приговорамъ и требовалъ „строгихъ иаказаній, острога и каторги". А юридическая идея, лежащая въ основаніи „Братьевъ Карамазовыхъ", та идея, что преступная мысль должна быть такъ же наказываема, какъ и преступное дѣяніе? Нѣтъ, если бы я обладалъ краснорѣчіемъ г. Кони, я сказалъ бы, можетъ быть, о Достоевскомъ; вотъ человѣкъ, въ увлекательной форчѣ вливавшій въ юридическое сознаніе общества самыя извращенныя понятія. Конечно, я сказалъ бы не правду, а только половину правды; но и г. Кони тоже говорить половину правды, а не всю правду. И сомнѣваюсь, чтобы между пимъ, г. Кони и многоразличными проповѣдниками „строгихъ наказаній, острога и каторги", было дѣйствительное „единеше" у гроба Достоевскаго. Въ этомъ смыслѣ и на разныхъ другихъ пунктахъ было, вообще, мало „единенія", да и не могло его быть много. Каждый своему богу молится, и нѣкоторые изъ этихъ боговъ такъ же далеки другъ отъ друга, какъ Ормуздъ и Ариманъ. Что же въ самомъ дѣлѣ общаго, напримѣръ, между кн. Мещерскимъ и Болеславомъ Маркевичемъ, пролившимъ іюслезѣ на страницахъ „Московскихъ Вѣдомостей", и разными другими общественными элементами, представители которыхъ провожали покойника? Если дѣйствительно есть центральный пунктъ, на которомъ всѣ могли сойтись рука объ руку, такъ покажите же его, ничего не пряча и не извращая. Если же такового указать не можете, то опятьтаки, ничего не пряча и не извращая, точно и опредѣленно скажите, какому богу вы молились и какое онъ имѣетъ отношеніе къ другимъ богамъ. Въ этомъ именно состояла задача людей печатнаго и устнаго слова, взявшихся разъяснить чувства многочисленныхъ и разнообразныхъ почитателей Достоевскаго. Но, за весьма малыми, едва замѣтными и, во всякомъ случаѣ, пезамѣченными исключеніями, люди печатнаго и устнаго слова остались далеко ниже этой задачи. Ихъ, очевидно, смущала та тѣнь мудрости, которая гласить, что сіе тогІлш піі піві Ьепе. Но вѣдь это, въ самомъ дѣлѣ, только тѣнь мудрости, а если мудрость, то какая-то каплунья, кастрированная мудрость, немощная и противоестественная или, по крайней мѣрѣ, противообщественная. Личные счеты, конечно, кончаются смертью. Если лежачаго вообще не бьютъ, то лежащаго въ могилѣ и подавно: онъ не встанетъ, чтобы отдать ударъ за ударъ. Но оцѣнка общественнаго дѣятеля не есть поединокъ или дѣло личной чести. Тѣло Достоевскаго въ могилѣ, но его духъ, запечатлѣвшій собою цѣлый рядъ поэтическихъ созданій, живъ, и, можетъ быть, смерть писателя временно даже обостряетъ вліяніе его произведеніи, придаетъ имъ усиленное значеніе. Надо очень низко цѣнить этотъ „духъ", чтобы примѣнять къ нему правило піі піві Ьепе. Какое-нибудь ничтожество, которое, свалившись въ могилу, исчезаетъ безъ слѣда и остатка, можетъ нуждаться въ охранѣ великодушія или условныхъ правилъ поединка. Но Достоевскій, одинъ изъ крупнѣйшихъ дѣятелей русской литературы за все время ея существованія, не нуждается въ пощадѣ или великодушіи, ибо онъ хотя и умеръ, но живъ, доколѣ живы его произведенія. Каплунья же мудрость, на-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4