33 ЖЕСТОКІЙ ТАЛАНТЪ. 34 взятія Казани. Понятное дѣло, что политиканы, мечтающіе о возрожденіи крѣпостного права въ обновленной и юридически совершенно правильной формѣ, а также пустопорожніе люди, желающіе прибить свойщитъ къ вратамъ Цареграда, были рады этой косвенной поддержкѣ со стороны крупнаго литературнаго таланта. Понятно также, что люди, имѣющіе нѣчто противъ крѣпостного права, даже чрезвычайно и по новѣйшей модѣ разукрашеннаго, и полагающіе, что мы можемъ пока обойтись и безъ Константинополя, не могли съ радостнымъ чувствомъ слышать эти пустяки изъ устъ писателя, который пользовался обширной и заслуженною извѣстпостыо, хотя и совсѣмъ по другой части. Изволь еще тамъ, разбирай по какой части: Достоевскій говорить, и это уже очень и очень важно для многихъ. Отсюда радость однихъ и огорченіе другихъ. Но никогда ни одни, ни другіе не считали мало-мальски серьезно Достоевскаго политическимъ дѣятелемъ или опорою партіи. А потому, повторяю, партійное пристрастіе не имѣетъ по отношенію къ Достоевскому никакого гаікоп (Гёіге, особливо теперь, послѣ его смерти. Вся политика и публицистика Достоевскаго представляетъ сплошное шатаніе и сумбуръ, въкоторомъ есть, однако, одна самостоятельная, оригинальная черта: ненужная, безпричинная, безрезультатная жестокость. И если я сопоставляю Достоевскаго съ его же созданіемъ, Ѳомой Опискинымъ, то, конечно, очень хорошо понимаю, что первый уменъ и талантливъ, а второй глупъ и бездаренъ. О житейскихъ отношеніяхъ Достоевскаго намъ ничего неизвѣстно, ■ да, пожалуй, и не надобно знать, ибо мы хотимъ только видѣть, какъ житейская ненужная жестокость Ѳомы Опискина отражается въ литературной дѣятельности Достоевскаго. Начнемъ съ конца, то-есть съ публицистики, потому что тутъ дѣло стоитъ проще и яснѣе всего, хотя довольно и трудно, едва ли даже возможно говорить о публицистикѣ Достоевскаго, не касаясь его беллетристики. Катковъ негодуетъ на слабость приговоровъ суда присяжныхъ и требуетъ „строгихъ наказаній, острога и каторги " . Достоевскій тоже негодовалъ на слабость приговоровъ суда присяжныхъ и требовалъ строгихъ наказаній, острога и каторги. Но разница вотъ въ чемъ. Негодованіе и требованіе Каткова стоятъ на чисто утилитарной почвѣ: онъ ратуетъ за расшатанную „дисциплину", требуетъ, чтобы вообще обитатели земли русской, недостаточно „подтянутые", были, наконецъ, подтянуты въ удовлетворительной степени. Достоевскій стоялъ въ своемъ требованіи внѣ всякихъ утилитарныхъ соображеній. Самый вопросъ: зачѣмъ строгія паказанія, острогъ и каторга? —не существовалъ для него, хотя ему поневолѣ приходилось въ публицистической своей дѣятельности вертѣться около этого вонроса. Однако, и тутъ онъ больше сворачивалъ на другой, собственно говоря, необыкновенно странный вопросъ: кто хочетъ строгихъ наказаній и проч.? кто хочетъ страдапія вообще? Понятно, что такая постановка чрезвычайно удобна для человѣка, не умѣющаго, не желающаго мотивировать свое требованіе, принужденнаго почему-нибудь скрывать свои истинные мотивы или наконецъ просто плохо созиающагоихъ.(Послѣднее случается гораздо чаще, чѣмъ, можетъ быть, думаетъ читатель: сплошь и рядомъ человѣкъ всю жизнь не отдаетъ себѣ отчета въ истинныхъ мотивахъ своей дѣятельности). Чрезвычайно удобно, вмѣсто всякой аргументаціи по самому существу дѣла, сослаться на какойнибудь могущественный въ данномъ случаѣ авторитета: дескать, онъ, авторитетъ, хочетъ. Ну, а авторитету этому можно и собственное хотѣніе подсунуть. Достоевскій нерепробовалъ, кажется, всѣ подобные авторитеты. Мы видѣли, что уже подпольный человѣкъ говорить ожеланіилюдей страдать, о томъ, что они „любятъ до страсти" страданіе. Затѣмъ, въ послѣдующихъ своихъ беллетристическихъ нроизведеніяхъ Достоевскій съ особенною любовью останавливался на тѣхъ отдѣльныхъ случаяхъ, когда человѣкъ въ самомъ дѣлѣ ищетъ страдапія, пожалуй, именно любитъ его, въ искунленіе когда-то совершеннаго имъ грѣха. Съ этою цѣлью онъ заставляетъ своихъ дѣйствующихълицъсовершатьвычурныя,фаптастическія нреступленія или, по крайней мѣрѣ, питать того же сорта мысли, чтобы потомъ они могли страдать, страдать, страдать. Достойно вниманія, что человѣкъ иногда бываетъ готовь идти на страданіе по совершенно инымъ мотивамъ, но Достоевскій не признаваль ихъ законными, и если вводилъ въ свои произведепія, то непремѣнно въ язвительномь тонѣ. Сейчасъ мы увидимъ, въ чемъ тутъ дѣло. Во всякомь случаѣ, человѣкъ самъ хочетъ и любитъ страдать, а это авторитетъ въ данномъ случаѣ достаточно высокій; ужъ если самъ хочетъ страдать, такъ незачѣмъ и разсуждать о причинахъ и цѣляхъ страданія, —пусть себѣ страдаетъ. Но Достоевскій не удовольствовался этимъ авторитетомъ, основательно, можетъ быть, соображая, что не всякій повѣрнтъ такой любви человѣка къ страданію. Съ теченіемъ времени оиъ прибавилъ авторитетъ самого Бога, а затѣмъ авторитетъ русскаго народа, и около этого послѣдняго столба Н. К. ЫНХЛИЛОВОКІЙ, т. т. 2
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4