407 сочиненія н. к. михайловскаго . 408 романъ, напримѣръ, въ руководства для среднихъ учебныхъ заведеній —это будетъ потруднѣе, и не у всякаго достанетъ нужной выдержки, но все же вѣдь для этого не требуется высшихъ способностей духа. Почему же этому почетному, прибыльному и не особенно трудному жизненному пути чудовище предпочло рядъ преступлен!!, въ концѣ которыхъ оно богато, какъ Іовъ, и спокойно, какъ заяцъ, за которымъ ■ несется охота? Любопытный вопросъ. Замѣтьте, что я не поскупился на краски преступности и постарался превзойти все, написанное присяжными обличителями чудовищъ; вамъ самимъ предоставляется сдѣлать поправку на основаніи вашего личнаго знакомства съ дѣломъ. Замѣтьте также, что съ другой стороны я взялъ всего только кн. Мещерскаго, о которомъ вы справедливо полагаете, что онъ есть пустое мѣсто, не стоющее вниманія. При такихъ условіяхъ можно, наконецъ, кажется, вспомнить и объ „извѣстной части литературы". Родословная этой „извѣстной части литературы" довольно древняя. Съ крымской войны обыкновенно ведутъ ее, хотя нѣкоторые честолюбцы возводятъ ее выше, къ великимъ именамъ Гоголя и Грибоѣдова, Это все равно впрочемъ. Во всякомъ случаѣ, „извѣстная часть литературы" есть козлище отпущенія. Что бы ни случилось въ природѣ и въ другихъ мѣстахъ —гладъ, трусь, потоііленіе, нашествіе иноплеменнике въ—за все про все и прежде всего отвѣчаетъ извѣстная часть литературы. Остальная, видите ли, литература полна любви къ отечеству и высокихъ идеаловъ, а эта „извѣстная часть" все норовитъ во вредъ родной странѣ и въ поруганіе всему святому. За это съ ней соответственно и поступаютъ. Когда древніе евреи получали сознаніе своей грѣховности въ виду какихъ-нибудь очевидныхъ каръ, насылаемыхъ Іеговою на избранный "народъ, они выбирали подходящаго козла и съ извѣстными обрядами и молитвами выгоняли его въ пустыню Тамъ, въ этой дикой пустынѣ, онъ могъ вопіять сколько угодно: его никто не слыхалъ, и онъ, наконецъ, искупалъ грѣхи избраннаго народа своею гибелью. Когда надъ русскою землею проносится какая-нибудь бѣда, „извѣстную часть литературы" тоже отирав ля ютъ въ пустыню—въ пустыню независящихъ обстоятельствъ. Но такъ какъ она —не смертный козелъ, фиктивный носитель грѣховъ народа Израиля, а выраженіе беземертныхъ идей, то естественно обнаруживаетъ живучесть: нѣтъ, нѣтъ, да и вернется изъ пустыни, хотя и съ помятыми боками. Эта неровность, перемежаемость судебъ извѣстной части литературы играетъ очень существенную роль въ исторіи нравственнаго чудовища. Прежде, чѣмъ совершить рядъ непозволительныхъ дѣйствій надъ своей почтенной тещей, чудовище должно было имѣть нѣкоторую исторію. Первоначально оно не было чудовищемъ; оно было вѣроятно „заблудшимъ", какъ выражается г. Поповъ. Еще раньше заблудшій былъ просто юноша чистый, съ неопредѣленными стремленіями къ свѣту, добру и правдѣ, какъ это обыкновенно у свѣжихъ юношей бываетъ. Г. Поповъ полагаетъ, и справедливо полагаетъ, что въ болыпинствѣ случаевъ юноша этотъ встрѣчаетъ въ семьѣ и внѣ семьи не ахти какой пантеоаъ добродѣтели, и что первымъ любящимъ и ласковымъ учителемъ ему является „извѣстная часть литературы", скажемъ, Писаревъ;- Писаревъ, молодой, нылкій человѣкъ съ блестящимъ талантомъ и ловкой діалектикой, очень быстро разъясняетъ юношѣ цѣну окружающаго его пантеона добродѣтели. Эта отрицательная проповѣдь, горячая и искренняя, между прочимъ, потому въ особенности, что Писаревъ не только ноучаетъ, а и самъ ею поучается, кладетъ прочное зерно въ душу юноши: онъ уже никогда не сдѣлается кн. Мещерскимъ. Что бы тамъ съ нимъ впереди ни случилось, но онъ не изберетъ почетнаго, прибыльнаго и легкаго жизненнаго пути наложенія контрибуцій на школы. (Конечно, читатели и почитатели Писарева совсѣмъ не необходимо обнаруживаютъ эту отрицательную устойчивость, но мы развиваемъ нашъ спеціальный гинотетическій примѣръ). Писаревъ успѣваетъ сверхъ того набросать для юноши или уже, можетъ быть, „заблудшаго", на скорую руку абрисъ положительнаго идеала, въ которомъ много комически-эгоистическаго и ребячески-наивнаго. Онъ нодлежитъ учету, поправкамъ, которые уже готова дать та же извѣстная часть литературы. Но „заблудшій" жадно хватается за это эфемерное созданіе, ВЪ' надеждѣ замѣнить имъ низверженныхъ старыхъ боговъ, и торопливо внѣдряетъ его въ свою жизнь. На этомъ опускается занавѣсъ. Какъ и что происходило дальше —зрителямъ неизвѣстно. Извѣстно только, что налетѣлъ шквалъи „первый ласковый и любящій учитель" исчезъ. Не потому, что умеръ Писаревъ—послѣдніе годы своей жизни онъ все равно не имѣлъ учительскаго значенія, и это опять не потому, что такъ сложились его личныя условія, а потому, что настала для извѣстной части литературы пора искупать своей гибелью чьи-то грѣхи: настала ей пора удалиться въпустынюнезависящихъ обстоятельствъ. Тамъ оставалась она и остается по сей день, лишь изрѣдка, украдкой,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4