405 записки современника (1881 —1882 г.). 406 изъ себя, ни съ того, ни съ сего, горсть нравственныхъ чудовищъ, какъ будто даже не отъ Адама и Евы происходя пщхъ; ибо хотя прародители наши, вкусивъ отъ плодовъ древа познанія добра и зла, совершили тѣмъ самымъ грѣхопаденіе, но зато, по крайней мѣрѣ, узнали, что добро и чтб зло; а эти чудовища не знаютъ, и въ этомъ нравственномъ невѣжествѣ ихъ злонамѣренно поддерживаетъ „извѣстная часть литературы" . Картина столь нелѣпая, невозможная, что иеторикъ цивилизаціи ей, разумѣется, ни на одну минуту не повѣритъ. Тѣмъ болѣе, что пересолъ чувствуется не только въ общемъ планѣ картины, а и въ подробностяхъ. Я еще недавно читалъ книжонку, въ которой „нигилисты" изображаются извергами человѣческаго рода, а графъ М. Н. Муравьевъ не только человѣкомъ великаго ума и энергіи, а и ангеломъ кротости. Иеторикъ цивилизаціи сумѣетъ онредѣлить истинный вѣсъ и размѣръ фактовъ, подлежащихъ обсужденію, и найти истинное соотношеніе трехъ факторовъ; святой Руси, нравственныхъ чудовищъ и извѣстной части литературы. Онъ постарается прежде всего нѣсколько уравнять шансы между святой Русью и нравственными чудовищами, потому что это же невѣроятно, чтобы яблоко упало такъ неизмѣримо далеко отъ яблони. Ну, а эту задачу уравненія будетъ не хитро разрѣшить, хотя бы при помощи только уголовной лѣтописи: тамъ записаны такія вещи, передъ которыми совершенно блѣдаѣютъ поступки нравственныхъ чудовищъ, даже предполагая, что эти поступки вѣрно изображены обличителями. Но на уголовной дѣтописи иеторикъ не остановится. Еъ его времени, между прочимъ, и Пимены выйдутъ изъ келій и предъявятъ свои мемуары. О, я знаю, что въ болыпинствѣ случаевъ это будутъ младенчески простодушные Пимены; заранѣе скорблю о ноложеніи историка, который узнаетъ съ полной достовѣрностыо, что паукъ съѣлъ муху, но найдетъ слишеомъ мало евидѣтельетвъ о мыеляхъ и чувствахъ съѣденнаго въ ту минуту, когда его ѣли. Ну, дѣлать нечего. Иеторикъ будетъ умный и какъ-нибудь собственными средствами извернется. Въ концѣ концовъ, иеторикъ долженъ будетъ признать, что отнюдь нельзя до такой степени выпячивать безобразія нравственныхъ чудовищъ, изрыгнутыхъ святою Русью. Положимъ, что всѣ краски вѣрны; положимъ, что нравственныя чудовища не имѣютъ понятія ни о чести, ни о совѣсти и живутъ екотоподобно. Но на другой-то сторонѣ, тамъ, откуда несутся вопли ужаса и обличения, тамъ-то гдѣ подвиги добра и правды? О, весьма возможно, что Ландсберги и Маевекіе, Митрофаніи и Гулакъ-Артемовскія, Юханцевы и Мясниковы, гр. Бобринскіе и Фишеры, читая незлобинскія и иныя произведенія, приходили въ неменыпій ужасъ, чѣмъ Катковы и Мещерскіе, Голицыны и Спичаковы! Но это —только отрицательныя соображенія;ими нравственныя чудовищатолько вдвигаются въ ря ды сыновъ святой Руси. Иеторикъ пойдетъ дальше. Позвольте васъ спросить, напримѣръ, о такомъ сынѣ отечества, какъ кн. Мещерскій. Пустое, вы скажете, мѣсто, не стоющее вниманія. Но я потому-то его и беру, что онъ вродѣ пустого мѣета; въ видахъ безпристрастія беру, какъ человѣка зауряднаго, но зато и не „нзумившаго міръ злодѣйетвомъ". Что онъ дѣдалъ? Лѣзъ начальству въ глаза готовностью растерзать (если бы были зубы, конечно) всякаго, не „тако вѣрующаго", училъ богоеловію и правиламъ церкви архіереевъ и, прославившись благонамѣренностью, пустилъ этурепутацію въ оборотъ: самъ кричитъ; „всѣхъ препрехомъ, веѣхъ поерамихомъ!" а тѣмъ чаеомъ накладываетъ контрибуцію въ нѣсколько десятковъ тысячъ на школы. Только и всего. Никакого преступленія, предусмотрѣннаго уголовнымъ кодекеомъ, нѣтъ — просто карьеру человѣкъ дѣлалъ, какъ дѣлаютъ ее десятки, сотни, тысячи другихъ людей. Теперь возьмите какое-нибудь нравственное чудовище по такой, напримѣръ, программѣ: свою почтенную тещу, убѣленную сѣдинами, совратилъ въ нигилизмъ,убѣдилъ ее остричься и поступить на женскіе курсы, ту же почтенную тещу совратилъ еще далѣе, прельстивъ ее идеею свободной любви, наконецъ, ту же самую тещу убилъ, ограбилъ и деньги употребилъ на изданіе противозаконнагосочиненія.Кажетея, краски достаточно яркія, и ни одинъ изъ Незлобиныхъ не отказался бы подписаться нодъ литературнымъ произведеніемъ съ такой фабулой. Тѣмъ не менѣе, я осмѣливаюеь сказать, и вы должны будете согласиться, что есть въ этомъ чудовищѣ одна черта, которая етавитъ его безконечно выше совершенно непреступнаго кн. Мещерекаго. Черта эта въ томъ соетоитъ, что, совершая свои адскія преступленія, чудовище о себѣ не думало, ибо любовь убѣленной сѣдинами тещи—не велика корысть, а ограбить тещу и деньги употребить на противозаконное изданіе тоже не значитъ нокорыстоваться. Какъ ни извращены идеи чудовища, но оно въ нихъ вѣритъ и только потому ихъ и держится, что вѣритъ. Написать романъ а 1а кн. Мещерскій—не штука, на это всякаго чудовища хватитъ. Забѣжать, куда слѣдуетъ, забѣжать разъ, забѣжать два, намозолить глаза необыкновенною высотою чувствъ и потомъ провести свой
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4