I 397 записки современника (1881 —1882 г.). 398 ства, опредѣляемыхъ общими законами, и канцелярія генералъ-губернатора, и канцелярія попечителя учебнаго округа, и, наконецъ, „всѣ болѣе или менѣе значительныя особы въ городѣ"! Независящія обстоятельства, значить, разлились въ безбрежное море, въ которомъ нельзя даже различить, кто же есть истинный носитель независящихъ обстоятельствъ и кто не имѣетъ права пользоваться ими. Это пользованіе вошло въ нравы, что конечно, гораздо глубже и горше, чѣмъ простое существованіе цензуры. Оно до такой степенивошло въ нравы, что въ „Извѣстіяхъ и ученыхъ запискахъ казанскаго университета'1 за май—іюнь прошлаго 1880 года вы можете найти, между прочимъ, слѣдующее донесеніе профессора Бодуэна-де-Куртене: „Вслѣдствіе моего представленія историко-филологическій факультета, еще въ началѣ текущаго года, вошелъ въ совѣтъ съ представленіемъ о напечатаніи, въ видѣ приложения къ „Ученымъ запискамъ казанскаго университета", весьма важнаго и драгоцѣннаго, въ научномъ отношеніи, сборника литовскихъ пѣсенъ И! Б. Юшкевича, причемъ издатель, не желая обременять университетскаго бюджета, согласился принять всѣ издержки по этому изданію на свой счетъ. Совѣтъ единогласно согласился съ представленіемъ историко-филологическаго факультета. Бъ полной увѣренности, что постановленіе совѣта будетъ безпрекословпо и по возможности скоро исполнено подвѣдомственными ему лицами, г. Юшкевичъ заказалъ у Гаттаулина нѣсколько десятковъ особыхъ буквъ, необходимыхъ для принятаго имъ научнаго правописанія, что стоило ему довольно значительной суммы денегъ. Между тѣмъ, вопреки всѣмъ правиламъ и обычаямъ, печатаніе труда г. Юшкевича, начатое еще до вакацій, или же въ началѣ вакаціоннаго времени, было произвольно пріостановлено. Ето-то изъ типографіи изволилъ отослать первый набранный полулистъ г. исправлявшему должность казанскаго цензора, а г. иснравлявшій должность казанскаго цензора изволилъ воспретить дальнѣйшее печатаніе. Дѣло объ этомъ поступило сначала въ факультета; теперь же оно должно быть доложено, разсмотрѣно и разрѣшено въ совѣтѣ. Съ своей стороны, я позволяю себѣ обратить вниманіе вашего превосходительства на то обстоятельство, что въ виду неотмѣненныхъ до сихъ поръ §§ 128 и 132 высочайше утвержденнаго „Общаго Устава Императорскихъ Россійскихъ университетовъ", лица, повліявшія на замедленіе печатанія труда г. Юшкевича, въ высокой степени превысили свою власть: типографія, вполнѣ подвѣдомственная совѣту университета и обязанная не тормозитьзаконныя совѣтскіяпостановленія, а только безпрекословпо имъ повиноваться, не имѣла ни малѣйшаго права нріостанавливать печатаніе и отсылать первый набранный полулиста г. исправлявшему должность казанскаго цензора; г. же иснравлявшій должность казанскаго цензора наврядъ ли имѣлъ право нарушать высочайше утвержденный университетскій уставъ". И т. д. Университеты имѣютъ право издавать ученые труды и по закону состоять въ этомъ отношеніи въ полной независимости отъ общей цензуры. А г. казанскій цензоръ взялъ да и перешагнулъ черезъ законъ, ни съ того, ни съ сего устроивъ независящія обстоятельства для сборника пѣсенъ, который, по отзыву спеціалистовъ, „былъ бы дѣйствительно украшеніемъ" университетскихъ записокъ. Послѣднее, впрочемъ, въ настоящемъ случаѣ неважно. Хорошъ или дуренъ ученый трудъ, одобренный факультетомъ и совѣтомъ, но откуда взялась такая прыть у г. казанскаго цензора? Къ этому остается еще прибавить, что г. казанскій цензоръ есть г, Шпилевскій, профессоръ, тотъ самый, который въ нынѣшнемъ же году, на пушкинскомъ торжествѣ, блисталъ уваженіемъ къ слову и, можетъ быть, вторилъ г. Каткову: „да здравствуетъ разумъ, да скроется тьма!" Дѣло кончилось въ пользу университетской автономіи, то-есть ѵеіо господина самопроизвольнаго цензора было снято, и несчастныя литовскія пѣсни, строка за строкой, мирно укладываются на страницыказанскихъуниверситетскихъизвѣстій. Но здѣсь интересна совсѣмъ не судьба сборника литовскихъ нѣсепъ—работы, вѣроятно, очень почтенной, которую, однако, прочтутъ, примѣрно, два съ половиной человѣка —а именно это самопроизвольное зарожденіе цензуры. Если на подцензурную провинціальную газету, кромѣ всякихъ канцелярій, накладываютъ руки „всѣ значительныя особы въ городѣ"; если на свободныя академическія изданія поднимается рука цензора-профессора, хотя подобное право никакимъ закономъ ему не предоставлено, то это показываетъ, что поврежденіе нравовъ весьма велико. Такъ велико, что значительныя и незначительныя особы должны, очевидно, получить еще много и много уроковъ, прежде чѣмъ узнаютъ о своей подсудности литературѣ и о совершенной неподсудности литературы имъ. Бовсе не надо быть писателемъ, не надо даже любить литературу, чтобы признать глубоко возмутительнымъ безбрежное разлитіе независящихъ обстоятельствъ. Это касается не только нашего брата, писателя, на котораго вы, чего добраго, рукой махнете: это—глубокій вну-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4