31 сочинешя н. к. михайловскаго. 32 бидъ уже не безнужно страдающихъ образовъ, а видъ практическаго требованія. Ну, а какъ же такъ-таки прямо отъ своего имени требовать мученій для людей? Гораздо удобнѣе вложить это требованіе въ уста какого-нибудь „парадоксалиста", какогонибудь эксцентрическаго человѣка. А впрочемъ, мы сейчасъ увидимъ, что жестокій талантъ можетъ, въ концѣ копцовъ, придумать форму для прямого требованія страданія отъ своего собственнаго лица, обставляя, разумѣется, дѣло разными каріатидами и другими якобы поддерживающими зданіе украшеніями. Но читатель, пожалуй, усомнится въ самой возможности такихъ безнужно жестокихъ людей. Онъ слыхалъ, что люди мучатъ людей изъ мести, корысти и т. п. И когда страсть отуманитъ голову, жестокость если не извинительна, то, по крайней мѣрѣ, понятна въ пылу одури. Но такъ мучить ради одной игры фантазіи, ради одного художественнаго созерцанія мученій—-бываетъ ли это? Еъ сожалѣпію, несомнѣпно бываетъ. Объ этомъ свидѣтедьствуетъ исторія, знающая Ивана Грозпаго, Нерона и другихъ жрецовъ чистѣйшаго и утонченнѣйшаго искусства мучительства. Объ этомъ свидѣтельствуетъ историческій же фактъ удовольствія, которое иногда въ теченіе цѣлыхъ длинныхъ періодовъ доставляютъ людямъ звѣрскія зрѣлища. О томъ же свидѣтельствуютъ разныя житейскія мелочи, если вы захотите къ нимъ приглядѣться. Объ этомъ же свидѣтельствуетъ психологическая наблюдательность такого крупнаго художника, какъ Достоевскій, который, не говоря о послѣдующихъ его произведеніяхъ, создалъ хотя бы только нодпольнаго человѣка и Ѳому Опискина. Достоевскій удостовѣряетъ, что „человѣкъ — деспотъ отъ природы и любитъ быть мучителемъ"; что есть люди, находящіе въ мучительствѣ сильнѣйшее и папряжепнѣйпгее наслажденіе —сладострастіе; что можно съ наслажденіемъ мучить не только ненавистнаго, а и любимаго человѣка. И какъ же намъ не повѣрить, наконецъ, этому, ну, хоть не пророку божію—это ужъ г. Соловьевъ въ забвеніи чувствъ хватилъ, —но во всякомъ случаѣ чрезвычайно тонкому наблюдателю? Тѣмъ болѣе, что, независимо отъ представленныхъ имъ поэтическихъ образцовъ ненужной жестокости, Достоевскій самъ былъ однимъ изъ любопытпѣйпшхъ ея живыхъ образцовъ.Онъ былъ именно тотъ жестокій талантъ о которомъ сейчасъ шла рѣчь... Если бы картонные мечи умиленныхъ нлакалыциковъ, хитроумныхъ политикановъ и такъ-себѣ пустопорожнихъ людей, уже давно полуизвлеченные изъ ноженъ, могли рубить и колоть, то, конечно, я былъ бы въ эту минуту поверженъ множествомъударовъ. Какъ! Достоевскій—звѣзда русской литературы и едва ли не правило вѣры и образъ кротости, уличается въ жестокости, да еще совершенно ненужной, сравнивается съ такимъ дряннымъ ничтожествомъ, какъ Ѳома Опискинъ! Только узкое нристрастіе лагеря, партіи можетъ довести до такой дерзости! Въ такомъ родѣ что-нибудь скажу тъ умиленные плакальщики, хитроумные политиканы и такъ-себѣ пустопорожніе люди, а не скажутъ, такъ подумаютъ, съ прибавкой, конечно, еще многихъ и разнообразныхъ нелестныхъ для меня вещей. До этихъ господъ мнѣ рѣшительно никакого дѣла нѣтъ. Но я боюсь, чтобы кто-нибудь и изъ благомыслящихъ читателей, сбитый съ толку елейной репутаціей Достоевскаго, не нредъявилъ не то что этихъ возраженій, потому что какія же это возраженія?— а этихъ попрековъ. Это было бы огорчительно. Дѣло въ томъ, что лагерное, партійное отношеніе къ Достоевскому невозможно. Ни къ какой опредѣленпой партіи онъ не принадлежалъ, а тѣмъ паче не оставилъ послѣ себя школы. Можно только сказать, что въ чисто литературномъ отношепіи нѣкоторые наши молодые беллетристы, къ сожалѣнію, соблазнились примѣромъ Достоевскаго и пытаются заниматься безнужныыъ мучительствомъ, предполагая, вѣроятно, что въ этомъ, и только въ этомъ, состоитъ психологическій анализъ. Затѣмъ, къ различнымъ намѣтившимся у насъ нолитическимъ партіямъ Достоевскій былъ однѣми сторонами ближе, другими дальше и просто не обладалъ тѣмъ, что можно назвать нолитическимъ темпераментомъ. Онъ былъ прежде всего художникъ, радующійся процессу творчества, и потомъ проповѣдникъ, имѣющій дѣло исключительно съ личностью и ея судьбами. Политическую же жизнь и ея формы онъ не то что понималъ правильно или неправильно, —это бы еще подлежало обсужденію, а просто не интересовался ими. Совсѣмъ онѣ были чужія ему, всѣми своими вкусами влекомому къ разбирательству интимнѣйшихъ личныхъ дѣлъ и дѣлишекъ. Оттого, когда подъ конецъ разный случайныя обстоятельства толкнули его на путь публицистики, ему случалось проговариваться нелѣиостями, которыя казались бы колоссальными, если бы онѣ не были такъ комичны. То вдругъ брякнетъ, что крѣностное право само по себѣ нисколько не мѣшаетъ идеально- нравственнымъ отношеніямъ между господами и крѣпостными. То изречетъ пророчества, что мы возьмемъ въ самомъ скоромъ времени Константинополь, а турки нойдутъ торговать халатами и мыломъ, какъ, будто бы, было съ татарами послѣ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4