375 СОЧИНЕНШ Н. К. ЫИХАЙЛОВСЕАГО. 376 положенія нашей планетывъ мірозданіи. Въ наше время, когда путемъ популярно-научной литературы пущено въ обращеніе много астрономическихъ данныхъ, воображеніе читателя, можетъ быть, и не поразится тѣми десятиэтажными цифрами, въ которыхъ тонутъ размѣры земного шара. Не то чтобы эти цифры были всѣмъ зауряднымъ читателямъ въ точности знакомы, но многіе уже просто выросли на вытекающихъ изъ тѣхъ цифръ выводахъ, такъ что онѣ все-таки не покажутся слишкомъ большою и значительною новостью. Иное дѣло тридцать лѣтъ тому назадъ. Тогда нужно было извѣстное безстрашіе мысли, чтобы признать фактъ невыразимой огромности вселенной, въ которой такое обидно-ничтожное мѣсто занимаетъ наша планета. Это-то безстрашіе передъ фактомъ и воспитывала въ людяхъ литература шестидесятыхъ годовъ. Если такъ ничтожна земля, то что же такое мы, жалкіе обитатели земли со всѣми нашими думами и вопросами, радостями и горестями?! Нѣтъ мѣры нашей малости и нѣтъ имени той глупой гордости, съ которою мы, послѣдніе изъ послѣднихъ, воображаемъ себя центромъ вселенной, кому въ угоду или во вредъ зажглось солнце, разсыпались звѣзды понебу, гремятъ громы и сверкаютъ молніи. И чего стоятъ наши мысли, чувства, дѣла, великодушныя илиподлыя?! Если сказать, чтовсѣмъ имъ одинаково цѣна грошъ, такъ это развѣ только въ томъ смыслѣ справедливо будетъ, что у насъ нѣтъ монеты меньше. 44.650.025.000.000.000.000 верстъ и—три аршина земли, которые каждый изъ насъ займетъ, въ концѣ концовъ, подъ свою могилу! Это страшно. Это до такой степенистрашно, что если тенерешній средній русскій человѣкъ, пустой и холодный, вдумчиво заглянетъ въ эту неизмѣримую пропасть, то у него, конечно, закружится голова. Въ шестидесятыхъ годахъ отъ этого головы не кружились. Свѣтлый историческій моментъ, съ точки зрѣнія вѣчности и безконечности, разумѣется, столь же ничтожный какъ и все прочее, такъ обильно напоялъ наши души, что мы смѣло могли противоставить свой внутрениій міръ міру физической безмѣрности. Мы не могли признать себя ничтожными по одушевлявшимъ насъ идеаламъ и потому охотно, даже съ задоромъ, подчасъ излишнимъ, отлѣчали низменность нашего положенія въ природѣ. Отсюда, между прочимъ, увлеченіе естественными науками. Говорю „между прочимъ", потому что у этого увлеченія были, конечно, и другіе источники. Всякій слыхалъ, что литература шестидесятыхъ годовъ обнаружила большую склонность къ матеріализму, реализму и проч., что она стремилась развѣнчать „царя природы", человѣка, и показать его животную сторону, что эгоизмъ она признавала первоисточникомъ человѣческихъ дѣйствій и т. д. Все это говорится обыкновенно съ упрекомъ или негодованіемъ. Упрекающіе и негодующіе поступили бы, можетъ быть, лучше, если бы прежде подумали, а потомъ уже упрекали и негодовали. Въ числѣ иллюзій и фикцій, обращавшихся въ предшествующую эпоху по принудительному курсу, большое мѣсто занимало, вообще представленіе о нѣкоторомъ аристократическомъ положеніи человѣка въ природѣ. Предполагалось, а въ нужныхъ случаяхъ громогласно утверждалось, что человѣкъ есть существо по преимуществу духовное, которому довлѣетъ возноситься мыслью и чувствомъ къ высшимъ надзвѣзднымъ сферамъ, а бренную тѣлесную свою оболочку презирать. Это была условная фикція. У всѣхъ она была на языкѣ, но никто въ нее не вѣрилъ настоящимъ образомъ, такъ что она нисколько не мѣшала теоретически превозвышенному человѣку на нрактикѣ съ полнымъ удовольствіемъ валяться въ нравственной грязи. Тѣмъ не менѣе, согласно общему духу системы, сомнѣніе въ возвышѳнномъ природномъ положеніи человѣка и въ презрительности требованій бренной тѣлесной оболочки считалось, если не престунленіемъ, то, во всякомъ случаѣ, признакомъ неблагонамѣренности. А если бы кто вздумалъ указывать факты лвнаго несоотвѣтствія между теореіическимъ пониманіемъ природы человѣка и житейскою практикой, такъ это тоже было бы неблагонамѣренно. Факты были у всѣхъ налицо, и никто въ нихъ собственно не сомнѣвался, нооткрыто признатьихъ, то-есть выговорить всѣми буквами и сдѣлать соотвѣтственные выводы считалось опаснымъ. Такая страшливость была особенно противна духу литературы шестидесятыхъ годовъ, а потому, ликвидируя дѣла старой системы, она непремѣнно должна была удѣлить значительную часть своихъ силъ на развѣнчаніе фиктивной возвышенности природы человѣка. Человѣкъ есть животный организмъ, —такъ можно резюмировать многія литературныя произведенія того времени. Безспорно, что, отстаивая этотъ тезисъ на разные лады, въ положительной или отрицательной формѣ, во всемъ его объемѣ или по частямъ, литература хватала иногда черезъ край. При иныхъ условіяхъ она, вѣроятно, воздержалась бы отъ нѣкоторыхъ пріемовъ и обобщеній, имѣвшихъ цѣлью свести психическіе процессы къ физіологическимъ, или, вообще, обществознаніе къ естествознанію, или нравственное начало къ эгоизму. Но въ основѣ всѣхъ этихъ увлеченій (я первый готовъ признать ихъ при-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4