371 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 372 гЛ I ш ■ѴіІІI■ ИІі Ян! || I ■ ІІ; 11 ІІ! Ни щі і ■■■■ ||г ■ІІ ■ѵ ІІ ' ІІ ИІіВ' 1 ШІЙІ 1 ІІ" н ІІ ■ ЮІІ' Ніі ■ІІІ: фикцій и иллюзій. На берегахъ Альмы, Черной рѣчки, подъ стѣнами Севастополя жизнь безнощадно разрушала иллюзію нашего ненреоборимаго могущества, иллюзію закиданія прогнившей Европы русскими шапками. Литературѣ надлежало только идти вмѣстѣ съ жизнью. Такъ было и со многими другими иллюзіями, но мы пока остановимся на этой. Крымская война была страшнымъ, но отрезвляющимъ урокомъ, показавшимъ, что мы далеко не обладаемъ тѣми матеріальными и нравственными средствами, какія имѣются у западной Европы, и что прежде, чѣмъпускатьсявовнѣшне-политическія авантюры, намъ нужно, хотя бы даже только въ виду этихъ самыхъ авантюръ, много поработать надъ своимъ внутреннимъ благоустройствомъ. По закону реакціи, мы ударились въ другую сторону, чему уже и въ Николаевскую эпоху были задатки въ лицѣ такъ называемаго западничества. Теперь, иослѣ крымской войны, западническая идея вышла, такъ сказать, на улицу, овладѣвъ и совершенно заурядными людьми и не дюжинными умами, какъ показываетъ тогдашнее англоманство Каткова. Направленіе это выразилось отрицательно—самообличеніемъ въ разнообразнѣйшихъ формахъ беллетристики, публицистики, критики, поэзіи, историческихъ изслѣдованій, и иоложительно —преклоненіемъ передъ европейской наукой и европейскими порядками. Небольшая кучка славянофиловъ тщетно старалась плыть противъ этого стремителънаго теченія. Однако, тотъ оттѣнокъ литературы, къ которому нринадлежалъ Шелгуновъ, и которому и понынѣ, главнымъ образомъ, усвоивается названіе литературы шестидесятыхъ годовъ,этотъ оттѣнокъ никогда не впадалъ въ крайности западничества и славянофильства. Въ принципѣ онъ устранилъ обѣ эти крайности, а если и носейчасъ можно услышать разговоръ о нихъ, какъ о живыхъ темахъ, то въ этомъ виновата все тотъ же обрывистый ходъ нашего унственнаго развитія, мѣшающій прочному установленію какихъ бы то ни было традицій. Можно довольно часто встрѣтить въ нынѣшней нашей печати утвержденіе, что литература шестидесятыхъ годовъ была западнического. Это—заблужденіе, зависящее не отъ непониманія, потому что дѣло слишкомъ ясно, а отъ незнанія; люди просто не знаютъ того, о чемъ они говорятъ. Въ статьяхъ Шелгунова, сгруппированныхъ въ настоящемъ изданіи подъ рубрикой „историческихъ", читатель найдетъ, прежде всего, попытку разобраться въ различныхъ элементахъ европейской цивилизаціи, разложить смутное обобщеніе „запада" на его составныя части и оцѣнить ихъ съ нѣкоторой высшей точки зрѣнія, съ которой одинаково хорошо видны и добро, и зло. Уже одинъ этотъ анализъ, одно это нокушеніе на цѣльность „запада" показываетъ, что „западничества" тутъ нѣтъ и быть не можетъ. Разъ европейская цивилизація разложима и разложена на составные элементы, изъ которыхъ одни признаны, а другіе отвергнуты, „западничеству", очевидно, нѣтъмѣста, оно теряетъ всякій смыслъ и становится пустымъ словомъ безъ содержанія. Изобличая многочисленныя отечественныя язвы, пуская для этого въ ходъ горячее слово и ядовитую насмѣшку, критику и исторію-, поэзію и статистику, литература шестидесятыхъ годовъ отнюдь не отвергала все русское только потому, что оно русское, и не преклонялась передъ всѣмъ евронейскимъ только потому, что оно европейское. Съ той идеально-реальной высоты, на которой она стояла, она могла свободно относиться ко всѣмъ явленіямъ какъ русской, такъ и европейской жизни, и, подобно Мольеру, сказать о себѣ: ]е ргепсіз шоп Ьіен рагіоні; ой ^е 1е ѣгоиѵе. Для наглядной характеристики этой драгоценной черты я и счелъ нозволительнымъ возстановить вышепривѳденныя строки изъ введенія къ статьѣ „Рабочій пролетаріатъ въ Англіи и во Франціи", хотя, повторяю, въ менѣерѣзкой и опредѣленной формѣ та же самая мысль имѣется и въ другихъ статьяхъ Шелгунова. Эта готовность признать правду и отринуть неправду, откуда бы она ни шла, есть, однако, не эклектизмъ, лишенный всякаго оригинальнаго центра, а именно свободное отношеніе къ явленіямъ жизни. Свобода не значитъ распущенность, свободное отношеніе къ явленіямъ жизни не значитъраспущенное отношеніе, слагающееся и измѣняющееся подъ давленіемъ смѣны мимолетныхъ впечатлѣній. Это—не свобода, ежели я ежеминутно могу оказаться во власти какой-нибудь непредвидѣнной комбинаціи обстоятельствъ. Флюгера на видъ очень свободны, —вертятся и вправо и влѣво, но вѣдь ониповинуются малѣйшему дуновеніювѣтра, а когда „безоблачно небо, нѣтъ вѣтру съ утра,—въ болыпомъ затрудненьи торчатъ флюгера: ужъ какъ ни гадаютъ, никакъ не добьются, въ которую сторонуимъповернуться". Свободное отношеніе къ явленіямъ жизнивозможно, напротивъ, лишь тогда,когда въ человѣкѣ сложились убѣжденія, достаточно прочныя, чтобы противостоять временнымъ и случайнымъ дуновеніямъ, чтобы всякій фактъ, ничтожный, заурядный или крупный, радостный, возмутительный или безразличный, нашелъсвое мѣсто въ системѣ убѣжденій. Но что же это значитъ: фактъ нашелъ свое мѣсто въ системѣ убѣжденій?
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4