29 ЖЕСТОКІЙ ТАЛАНТЪ. 30 Если дѣло есть, и для всѣхъ это ясно, потому что дѣло выросло изъ самыхъ нѣдръ исторіи, но ностороннія обстоятельства непозволяютъ его дѣлать, то взбудораженная энергія, не находя себѣ нравильнаго исхода, обращается къ разнымъ низменнымъ ненужностямъ наркотическаго свойства. Въ числѣ ихъ могутъ быть и тѣ ощущенія, которыя даются произведеніями жестокаго таланта. При такихъ условіяхъ читатель покорно, даже съ нѣкоторымъ восторгомъ, пойдетъ на тѣ ненужныя мученія, какимъ подвергаетъ его, вмѣстѣ съ своимъ Сидоровымъ или Петровымъ.жестокій талантъ. Выдуманная, и не только выдуманная, а прямо-таки совсѣмъ ненужная мука станетъ потребностью, для удовлетворенія которой явится цѣлая фаланга подражателей и продолжателей нашего жестокаго таланта. Понятно, что и въ самой жизни, въ „живой жизни", говоря словами подпольнаго человѣка, эта потребность въ ненужныхъ мученіяхъ и эта привычка къ нимъ должна отразиться различными трудно опредѣлимыми, но ужъ, разумѣется, не хорошими послѣдствіями. Надо помнить, что мученія эти имѣютъ отраженный характеръ. Не то, чтобы въ самомъ дѣлѣ читателя въ три кнута били. Нѣтъ, бьютъ на его глазахъ Сидорова или Петрова, бьютъ ни съ того, ни съ сего человѣка ни въ чемъ неповиннаго, но бьютъ вмѣстѣ съ тѣмъ такъ художественно, что читателю становится любо смотрѣть на это отвратительное зрѣлище; просто любо, безъ малѣйшаго участія другихъчувствъ и мысли. Все это я говорю въ томъ предположеніи, что жестокій талантъ естьпоэтъ,беллетристъ. И, кажется, все это само собой естественно вытекаетъизъ основной характеристической черты нашего очищеннаго и преображеннаго Ѳомы. Опискина^ —ненужной жестокости. Гораздо труднѣе вывести всѣ послѣдствія ненужной жестокости, если формой литературной дѣятельности ея носителя будетъ публицистика. Оно, пожалуй, на первый взглядъ даже и нетрудно, особенно намъ, русскимъ, имѣющимъ въ букетѣ своей публицистики такую благоуханную розу, какъ Катковъ. Въ самомъ дѣлѣ, что такое классическое дѣтоубійство, столь назойливо проповѣдуемое на Страстномъ бульварѣ въ Москвѣ, какъ не точный сколокъ съ водворенія французскаго языка Ѳомой Опискинымъ въ селѣ Степанчиковѣ: вуй, мусью, же ле парль эн-пе—и отъ этихъ магическихъ словъ нравы смягчаются. Очень похоже, это правда, но все-таки это только родственная черта, а не черта тождественности. Родственныхъ чертъ можно найти еще довольно много, потому что жестокость Каткова и его склонность къ насилію совершенно чрезвычайны. Но, въ качествѣ публициста, онъ преслѣдуетъ всетаки извѣстныя практическія задачи, добивается извѣстныхъ результатовъ. Мотивы его дѣятельности, вѣроятно, очень разнообразны. Тутъ, надо думать, есть и дѣйствительное убѣжденіе, и упрямство, и самодурство, и растерянность публициста, много лѣтъ пользовавшагося небывалымъ у насъ вліяніемъ и видящаго въ концѣ концовъ, что ничего путнаго онъ изъ своего вліянія не сдѣлалъ. Но такъ или иначе, по тѣмъ или другимъ побужденіямъ, а Каткову нужно, напримѣръ, какъ Марату, сто тысячъ головъ —онъ ихъ и требуетъ; нужно, чтобы кромѣ него въ печати никто не смѣлъ слова пикнуть —онъ этого и добивается; нужно, чтобы всѣ читали Гомера и Виргилія въ подлинникѣ —онъ и пропагандируетъ. Оомѣ Опискину никакихъ такихъ результатовъ не надо. Онъ, вѣроятно, подалъ бы руку Каткову и почтилъ бы его деятельность своимъ сочувствіемъ и уваженіемъ, но ему лично нуженъ только самый процессъ мучительства. Онъ, напримѣръ, былъ бы очень счастливъ, если бы имѣлъ возможность пилить своей словесной пилой сто тысячъ человѣкъ изо-дня въ день, но не до умерщвленія, а такъ, чтобы они неустанно корчились отъ душевной боли, а онъ бы ихъ все попиливалъ, да потыкивалъ, да поджаривалъ. Спрашивается: какъ же вмѣстить эту безпричинность и безрезультатность мучительства въ публицистику, имѣющую непремѣнно дѣло съ причинами и результатами? Очень трудно вмѣстить, и придется, пожалуй, рѣшить дѣло такъ, что чистымъ публицистомъ нашъ жестокій талантъ совсѣмъ и быть не можетъ. Онъ можетъ по временамъ дѣлать экскурсіи въ эту область, но центръ тяжести его дѣятельности долженъ непремѣнно лежать въ художественной сферѣ, гдѣ у поэта, какъ говорится, своя рука владыка. Вызвалъ изъ мрака небытія Сидорова и тѣшься надъ нимъ сколько душѣ угодно: художникъ вѣдь не обязанъ предъявлять доводы и аргументы, почему, зачѣмъ, за что пьетъ Сидоровъ такую горькую чашу. Наконецъ, область искусства допускаетъ одинъ пріемъ, представляю щій переходъ къ публицистикѣ.Стоитъ только автору вложить одному изъ дѣйствующихъ лицъ свои собственныя мысли. И можно, кажется, предвидѣть,что жестокій талантъ будетъ прибѣгать къ этому пріему довольно часто, растягивая притомъ монологи своего подставного я до совершенно нехудожественной длинноты. Оборотъ для жестокаго таланта очень удобный. Темою для его разсужденій въ публицистической формѣ должно остаться все то же ненужное, безпричинное и безрезультатное страданіе. Но здѣсь она должна получить
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4