363 СОЧИНЕШЯ Н. Е. МИХАЙЛОВСКАГО. 364 такъ за положеніе, за спокойствіе и т. п. Привлекательнаго въ этомъ, конечно, мало, и немудрено, что сами покупщики презрительно относятся къ такому товару. Но бываетъ еще и такъ, что ренегатъ, вмѣсто того, чтобы откровенно признаться въ своей слабости и затѣмъ стыдливо затеряться въ толнѣ, занимаетъ воинствующее положеніе и цинически онлевываетъ все, чему поклонялся. Цинизмъ состоитъ тутъ опять-таки не въ томъ, что человѣкъ громогласно и горячо отстаиваетъ свои новыя убѣжденія и столь же горячо и громогласно порицаетъ свои прошлыя заблужденія. Это —законнѣйшее право всякаго человѣка, имѣющаго какія бы то ни было убѣжденія, но, во-первыхъ, дѣйствительно имѣющаго, а не торгующаго ими, а, во-вторыхъ, тутъ есть одинъ цріемъ, по которому можно почти безошибочно отличить ренегата, въ презрительномъ смыслѣ этого слова, даже въ томъ случаѣ, когда прямыхъ и ясныхъ доказательствъ его нравственной низменности налицо нѣтъ. Исторія русской литературы имѣетъ въ запасѣ образчикъ истиннаго мученика своихъ убѣжденій, которому случалось измѣнять ихъ, но которому, однако, благодарное потомство воздвигнетъ, вѣроятно, въ недалекомъ будущемъ монументъ, а не осиновый колъ. Я говорю о Вѣлинскомъ, о „неистовомъ Виссаріонѣ", състрашною душевною болью вспоминавшемъ о своихъ прошлыхъ заблужденіяхъ. Въ фактахъ этого рода, извѣстныхъ изъ переписки Вѣлинскаго и изъ воспоминаиій о немъ, особенно бросается въ глаза слѣдующее обстоятельство. Вѣлинскій говоритъ: „я писалъ гнусности, мерзости, чушь" и т. п., и нигдѣ не нодмѣтите вы у него и слѣдовъ жалкой, плаксивой и предательской ноты: меня или насъ соблазнили, увлекли такіе-то и такіе~то преступные люди. Эта черта дорого схоитъ. Вы видите передъ собой мужественнаго человѣка, который принимаетъ на себя полную отвѣтственность за то, что онъ говорилъ, писалъ или дѣлалъ, а не сваливаетъ ее на другихъ. Цинизмъ настоящихъ, заслуживающихъ презрѣнія ренегатовъ состоитъ, именно, въ томъ, что они стараются, по возможности, обѣлить себя лично, представляясь жертвами и умалчивая о томъ, сколько жертвъ они сами создали, сколькихъ людей они сами склонили къ тому, что они нынѣ объявляютъ заблужденіемъ. Этого не стыдятся люди въ родѣ Кельсіева, игравшіе видную, въ своемъ родѣ, роль икоторымъ поэтому минорный плаксивый тонъ особенно не присталъ. Вываютъ, впрочемъ, экземпляры гораздо еще непригляднѣе, чѣмъ Еельсіевъ, но масса отступаетъ не такъ крикливо. „Двойственный типъ, къ которому принадлежалъ Еельсіевъ, —говорить Шелгуновъ, —не составляетъ рѣдкости, и именно у насъ, въ Россіи, но шестидесятые годы выставили его въ количествѣ болѣе обыкновеннаго". И далѣе: „Двойственный типъ, теряя постепенно свою бравурную и циническую окраску, принималъ все менѣе и менѣе яркій цвѣтъ и, увеличиваясь численно, становился, наконецъ, частью общественнаго мпѣнія. Такую часть общественнаго мнѣнія сформировали всѣ тѣ, которые приняли сначала участіе въ . движеніи идей шестидесятыхъ годовъ, затѣмъ стали думать иначе и къ своей лучшей и самой яркой порѣ жизни начали относиться съ высокомѣріемъ, называя шестидесятые годы эпохой незрѣлаго увлеченія. Едва ли однако эти люди имѣли и имѣютъ право обобщать въ себѣ все то время". Еще бы! Еельсіевъ облыжно называлъ себя „жертвой новой русской исторіи", тогда какъ на самомъ дѣлѣ онъ былъ жертвой именно старой русской исторіи, образовавшей въ его душѣ пустоту, которая могла наполниться какимъ угодно содержаніемъ и потомъ опорожниться для новаго наполненія. Такихъ людей было не мало, но, къ счастью, свѣтъ не клиномъ на нихъ сошелся. Благодаря тѣмъ естественнымъ прорѣхамъ въ системѣ, о которыхъ было говорено выше и черезъ которыя проникали разный случайныя вдіянія, съ трудомъ и съ огромными жертвами, но складывались всетаки извѣстныя умственныя и нравственныя традиціи, складывались неистребимо прочно, можетъ быть, частью именно потому, что покупались очень дорогой цѣной. А тутъ засіяло историческое солнце. Не будемъ говорить о тѣхъ счастливцахъ, которые были къ шестидесятымъ годамъ уже готовыми людьми, съ запасомъ теоретическихъ знаній или житейской опытности, съ вполнѣ сложившимися убѣжденіями и опредѣленною нравственною физіономіей. Возьмемъ одного изъ тысячъ, развивавшихся при самыхъ неблагопріятныхъ условіяхъ. Возьмемъ Н. В. Шелгунова. „Такихъ, какъ я, — говорить онъ, —были десятки тысячъ людей, и принадлежали мы не къ той формаціи, которая выросла изъ извѣстнаго московскаго кружка. О существованіи этого кружка и его идеяхъ мы даже не подозрѣвали". Въ противоположность большинству людей, пишущихъ свои воспоминанія, Шелгуновъ очень скупъ на чисто автобіографическія подробности, даже черезчуръ скупъ. Бросивъ мимоходомъ ту или другую этого рода черту, онъ торопится утопить ее въ какихънибудь сближеніяхъ или въ какой-нибудь общей мысли и даже не доводить до конца; такъ что матеріаловъ для характеристики его личности мы, собственно говоря, не
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4