359 СОЧИВЕНІЯ Н. Е. МИХАЙЛОВСЕАГО. 360 И. Дойдя въсвоихъ воспоминаніяхъ до 1859 г., Шелгуновъ пишетъ: „Съ этого года мои личеыя воспоминанія полутаютъ другой характеръ. Я вступаю въ саошенія съ людьми, память о которыхъ связана съ лучшими годами моей жизни. И какая же это память, какая благоговѣйная намять и какъ она дорога мнѣ! Самая широкая гуманность и великодушныя чувства нашли въ этихъ людяхъ лучшихъ своихъ поборниковъ. Если у меня, старика, у котораго уже нѣтъ будущаго, бываіотъ еще теплыя и свѣтлыя минуты въ жизни, то только въ воспоминаніяхъ о нихъ". Это благоговѣйное отношеніе не мѣшаетъ, однако, Шелгунову понимать, что дѣло было не въ личныхъ достоинствахъ дѣятелей шестидесятыхъ годовь, а, главнымъ образомъ, ізъ условіяхъ историческаго момента, которыя выдвинули на авансцену болыпіе умы, великодупшыя сердца, крупные таланты. Но тѣ же условія указали работу и менѣе одареннымъ, зажгли энтузіазмъ въ равнодушныхъ, придали силы слабымъ, просвѣтили темныхъ, поддержали колеблющихся. Конечно, званыхъ было много, а избранныхъ, какъ и всегда, оказалось, въ концѣ концовъ, мало. Конечно, энтузіазмъ разнодушныхъ, силы слабыхъ, равновѣсіе многихъ колеблющихся, просіяніе многихъ темныхъ не несли въ себѣ залоговъ значительной прочности. Отнюдь не всѣ, разбуженные и пригрѣтые историческимъ солнцемъ, могли вполнѣ и окончательно, на всю жизнь, къ нему приспособиться, такъ какъ прошлое ихъ слишкомъ мало для этого готовило, вѣрнѣе готовило совсѣмъ къ другому, а, въ концѣ концовъ, не приготовило ни къ чему. По справедливому замѣчанію Шелгунова, система Николаевской эпохи, несмотря на свою стройность, законченность и кажущуюся прочность, сама въ себѣ носила задатки собственнаго разрушенія. Требуя повиновенія (и предоставляя приказывать), система, собственно говоря, только на этомъ единственномъ нунктѣ и вторгалась въ душу. Что тамъ, въ этой душѣ, совершалось помимо формальнаго исполненія приказанія, до этого никому никакого дѣла не было. И потому тамъ совершалось очень разное и нодчасъ совсѣмъ неожиданное, проникавшее путемъ безчисленныхъ, неуловимыхъ случайныхъ вліяній. Система воспитывала приказывающеповинующіеся аппараты, которые ни на что другое не были годны. Но, при псѣхъ своихъ стараніяхъ и при всей своей послѣдовательности, она не могла закупорить всѣ щели, сквозь которыя доносилось до насъ дыханіе европейской жизни, не могла также совершенно заглушить естественное, почти физическое тяготѣніе человѣка къ свѣту. Однимъ грубая и жестокая дѣйствительность говорила сама за себя, другіе прилѣплялись къ европейской мысли, хотя бы урѣзанной и профильтрованной. Тамъ и сямъ, съ огромными трудностями, подъ давленіемъ всяческихъ каръ, угрозъ и подозрѣній, пробивались все-таки ростки самостоятельной жизни и критической мысли, которые система могла косить и опять косить, но которые она была безсильна вырвать съ корнями. Да она объ этомъ и не думала. Гордая своею художественною законченностью, система не добивалась чьего бы то ни было уваженія, любви, сознательной преданности, она довольствовалась страхомъ и формальнымъ исполненіемъ приказаній. „Не разсуждай, а исполняй" —требовала система, требовала жестоко, неумолимо, не принимая въ соображеніе никакихъ обстоятельствъ времени, мѣста и образа дѣйствія. И потому случалось одно изъ двухъ: или душа опустошалась совершенно, превращалась въ нустыя рамки, катеты угловъ которыхъ состояли изъ приказанія и повиновенія и которыя не заключали въ себѣ никакой картины, никакого образа и подобія; или же „разсужденіе и, вообще, внутренняя жизнь складывалась безъ всякаго вліянія со стороны системы: ей нечѣмъ было вліять. Отъ разнообразныхъ условій личной жизни каждаго зависѣло, останутся ли пріуготовленныя для всѣхъ рамки совершенно пустыми, или же чѣмъ-нибудь наполнятся, чѣмъ именно, —это было опять-таки дѣломъ разныхъ случайностей. Понятно, что рамки сплошь и рядомъ не выдерживали чуждаго содержанія и лопались. Система въ такихъ случаяхъ сердилась и карала, а когда рамки оставались пустыми, —она была довольна: все, значитъ, въ порядкѣ, все на своемъ мѣстѣ. На самомъ дѣлѣ, однако, было не такъ: не все на своемъ мѣстѣ было, а просто ничего не было. Ошибка системы, — ошибка, часто повторяющаяся въ исторіи и составляющая, повидимому, даже необходимую принадлежность наиболѣе мрачныхъ ея періодовъ,—состояла въ увѣренности, что опустошенныя души являются лучшею опорою существующаго порядка. Никогда этого не бываетъ и быть не можетъ. Безспорно, всегда найдется не мало хорошо выдрессированныхъ автоматовъ, которые даже лягутъ костьми „безъ размышленій, безъ борьбы, безъ думы роковой", когда имъ прикажутъ лечь. Такихъ и воспитывала система, но она также должна была породить, и дѣйствительно породила, множество такихъ пустонорожнихъ людей, которые, подобно пустымъ сосудамъ,лежащимъ на берегу рѣки, готовы наполниться всѣмъ, что донесетъ до
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4