351 СОЧИНЕШЯ Н. К. ЫИХАЙЛОВСЕАГО. 352 стоянно злоупотребляли. Когда же всѣ обществендыя связи основаны только на страхѣ и страхъ наконецъ исіезаетъ, тогда ничего не остается, кромѣ пустого пространства, открытаго для всѣхъ вѣтровъ. Ивотъ такоето пустое пространство и открылось у насъ. Но въ пустомъ пространствѣ жить нельзя, каждому человѣку нужно строиться; мы и начали строиться". Заключенная въ этихъ немногихъ словахъ глубоко вѣрная мысль требуетълишь нѣкотораго распространенія и поясненія, чтобы ею вполнѣ освѣтились значеніе и характеръ шестидесятыхъ годовъ. Постараемся найти это распространеніе и поясненіе у самого Шелгунова. Это не трудно. Школьныя и служебныя воспоминанія Шелгунова почти сплошь представляютъ собою поучительнѣйшую картину той, повидимому, необыкновенно стройной, цѣльной, однородной цѣпиотношеній, которая составляла сущность тогдашняго русскаго общества. Это было, дѣйствительно, нѣчто очень стройное и цѣльное, а на иной глазъ, пожалуй, даже обаятельное въ какой-то своей художественнойзаконченности: каждыйбылъ въ этой цѣпивъ одно и то же время восходящимъинисходящимъ звеномъ, каждый имѣлъ свое опредѣленное мѣсто, на которомъ онъ трепеталъпередъодними, высшими, и заставлялъ трепетать другихъ, низшихъ. Сознательнаго исполненія долга, „не токмо за страхъ, но и за совѣсть", здѣсь не было, потому что не было мѣста ниличному убѣжденію, ни личному достоинству, ни, вообще, чему-нибудь такому, что могло бы пестрить картину и нарушать простую гармонію системы. Но она была уже слишкомъ проста для такой сложной штуки, какъ человѣческая жизнь и человѣческое общество. Ее нельзя было предоставить самой себѣ, въ разсчетѣ на силу первоначальнаго толчка и силу инерціи. Онатребовала постоянной поддержки искусственными средствами, заимствованными, впрочемъ, изъ нея же. Шелгуновъ имѣетъ полное право прибавлять энитетъ„страшное" къироническому выраженію „доброе старое время". Да, „страшное доброе старое время"; не только потому, что и теперь страшно читать хотя бы въ воспоминаніяхъ того же Шелгунова, напримѣръ, сцены жесточайшихъ расправъ съ двѣнадцатилѣтними ребятами, но и потому, что все дѣло и въ то-то время было въ страхѣ. Разсказавъ одинъ подобный случай, когда въ дворянскомъ полку директоръ Пущинъ засѣкъ воспитанника до смерти, Шелгуновъ ирибавляетъ: „Пущинъ остался директоромъ, чтобы не колебать дисциплины и уваженія къ власти". Съ точки зрѣнія господствовавшей системы, это было вполнѣ нослѣдовательно. Пущинъ былъ виноватъ, но онъ соверпшлъ свою вину въ качествѣ власти, а власть и вина были не совмѣстимы въ тогдашней системѣ, ибо, разъ донустивъ критическій разборъ властнаго поступка, можно было опасаться умаленія того исходящаго отъ власти снасительнагостраха, на которомъдержалась вся система. Эта, логически необходимая, безнаказанность властныхъ людей придавала имъ необыкновенную самоувѣренность, дѣлала ихъ „выше ростомъ",по выраженію Шелгунова, и весьма вѣроятно, что угрызенія совѣсти были имъ совершенно незнакомы даже въ самыхъ ужасныхъ случаяхъ, а инымъ, можетъ быть, и воистину не изъ-за чего было угрызаться. Если, какъ разсказывали Шелгунову, два чиновника „умерли отъ страху", въ ожиданіи предпринятой Муравьевымъ ревизіи вѣдомства государственныхъ имуществъ, то собственно въ этихъдвухъ смертяхъ Муравьевъ лично былъ ни при чемъ, хотя и раздавилъ двѣ человѣческія жизни однимъ своимъ именемъ. И, можетъ быть, это были вовсе не худшіе чиновники, которымъ грозила бѣда по заслугамъ. Вина и заслуга, какъ и всѣ прочіе видыдобраизла, теряливъ тострашное доброе старое время всякое самостоятельное значеніе, переломляясь на совершенно, по нынѣшнимъ напшмъ понятіямъ, неожиданный манеръ въ призмѣ господствовавшей системы отношеній. Надо замѣтить, что случаи, разсказанные Шелгуновымъ, несмотря на всю свою выразительность, еще далеко не самые ужасные. Въ своихъ воспоминаніяхъ онъ лишь очень бѣгло, мимоходомъ касается крѣпостного нрава, съ которымъ невидимому, и въ жизни не имѣлъ близкихъ соприкосновеній. Но онъ хорошо понимаетъ, что оно-то и составляло фундамента всей системы. Фундаментъ, столь прочный, что даже всесильный императоръ Николай не находилъ возможнымъ развалить его и, по собственному его выраженію, лишь почиталъ должнымъ передать это великое дѣло своему преемнику „съ возможнымъ облегченіемъ при исполненіи". И когда силою вещей наступилъ конецъ этому фундаменту, а вмѣстѣ съ нимъ и всей системѣ, то „ничего не осталось, кромѣ пустого пространства, открытаго для всѣхъ вѣтровъ". Цѣлыя поколѣнія Съ упорною нослѣдовательностыо и исключительностью готовились къ двоякой роли: приказывающихъ и исполняющихъ приказанія, и въ результатѣ получились настоящіе виртуозытой идругой функціи, изумительно приладившіеся къ воспитавшей ихъ системѣ. Но когда область двуединой функціи съузилась и расшаталась, эти превосходнѣйшіе въ своемъродѣ спеціалисты естественнодолжны были очутиться въ ноложеніи рыбъ, выта-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4