347 СОЧИНЕНЫ Н. К. МИХАЙДОВСКАГО. 348 холоденъ, какъ желѣзо, но утратилъ навѣки пылъ благородныхъ стремлений —лучшій цвѣтъ жизни". Эта характеристика Печорина, сдѣланная имъ самимъ нодъ диктовку Лермонтова, приложима и къ Лермонтову, но съ ограниченіями. Ни изъ чего не видно, чтобы Лермонтовъ „навѣки утратилъ пылъ благородныхъ стремленій". Онъ умеръ слишкомъ молодымъ, чтобы можно было дѣлать іюдобныя заключенія, и все заставляетъ, нанротивъ, думать, что онъ, въ лицѣ Печорина, слишкомъ рано поставилъ на себѣ крестъ. Не совсѣмъ также вѣрно, что онъ не угадалъ „своего назначенія". Но зато ваолнѣ вѣрно, что силы его были громадны и что эти силы тратились иногда на „приманки страстей пустыхъ и неблагодарныхъ". Исключительный размѣръ силъ Лермонтова сказался не только въ его чарующей поэзіи, совмѣщающей въ своемъ содержаніи глубокую мысль и сильное чувство, а въ своей формѣ —музыку стиха, живопись красокъ и пластику скульптуры. Исключительная сила выразилась и въ житейскихъ дѣлахъ Лермонтова, даже въ самыхъ мелкихъ и, прямо сказать, дрянныхъ, нравственно безобразныхъ. Нѣтъ имени его поведенію въ исторіи съ Сушковой-Хвостовой, какъ мы ее знаемъ и отъ нея, и отъ него. Но, принимая въ соображеніе его тогдашній мальчишескій возрастъ и житейскую, а въ частности свѣтскую неопытность, нельзя все-таки не признать, что это —злая, безспорно злая работа, но работа недюжинной силы. И сила эта совершенно особенная, рѣдкій даръ природы, приносящій съ собой иногда много добра, иногда много зла, —даръ дерзать и владѣть, сила психическаго воздѣйствія на людей. Печать этой силы лежитъ на всей поэзіи Лермонтова, но и помимо поэзіи она всегда рвалась въ немъ наружу, требовала работы, стихійно искала себѣ точки приложенія. Именно стихійно. Лермонтовъ, по самой натурѣ своей, не могъ не подчинять себѣ людей, такъ или иначе, играя на струнахъ ихъ душъ, то намѣренно ихъ очаровывая, то столь же намѣренно доводя ихъ до озлобленія. Въ послѣдніе годы своей жизни Лермонтовъ мечталъ о томъ, чтобы выйти въ отставку и совсѣмъ отдаться литературѣ, —онъ думалъ издавать журналъ. Мудрено гадать, чего мы лишились, благодаря неосуществленію этого проекта. Мудрено гадать даже о томъ, удовлетворился ли бы сколько-нибудь самъ Лермонтовъ тою литературного дѣятельностью, какая была возможна въ его время. Но вся жизнь его протекла въ условіяхъ, совершенно неблагопріятныхъ для пріисканія дѣятельности, сколько-нибудь его достойной, за искдюченіемъ, разумѣется, поэзіи, въ которую онъ и вкладывалъ свою уязвленную душу. Отсюда мрачные мотивы и мрачный тонъ этой поэзіи. Въ придачу къ тяжкимъ впечатлѣніямъ дѣтства, быть можетъ, и преувеличеннымъ пылкостью воображепія и болѣзненною чуткостью поэта, въ пору сознательной жизни явилось еще нѣчто въ родѣ мукъ Прометея, у котораго печень вновь вырастаетъ по мѣрѣ того, какъ ее клюетъ коршунъ. Мы видѣли, что даже въ юнкерской школѣ, среди веселаго разгула и непристойныхъ упражненій въ поэзіи, Лермонтовъ внутренно угрызался и тосковалъ. И такъ было всю жизнь. Становясь на Кавказѣ во главѣ чего-то въ родѣ шайки башибузуковъ, онъ находилъ нѣкоторое удовлетвореніе, которое самъ сравниваетъ съ ощущеніями азартной игры; но это лишь увлеченіе минуты, за которымъ слѣдуетъ горькое раздумье и разочарованіе. Слѣпая сила его собственной природы стихійно побуждала его дерзать и владѣть гдѣ бы то ни было и при какихъ бы то ни было обстоятельствахъ, а голосъ разума и совѣсти клеймилъ эту жизнь печатью пошлости и пустоты. Но опять, при первомъ удобномъ случаѣ, при новой встрѣчѣ съ женщиной, при столкновеніи съ новымъ обществомъ, жажда дерзать и владѣть выступала внередъ и опять голосъ разума и совѣсти говорилъ: не то! не таково должно быть поле дѣятельности для „необъятныхъ силъ"! Немудрено, что въ душѣ поэта вспыхивали зловѣщіе огни отчаянія и злого, мстительнаго чувства. Немудрено, что жизнь казалась ему временами „пустою и глупою шуткой"... Кн. Васильчиковъ правъ, говоря, что то было время „самое пустое въ исторіи русской гражданственности" и указывая на „придавленность общества послѣ катастрофы 14-го декабря". Но онъ не правъ, называя Лермонтова „человѣкомъ" вполнѣ своего вѣка, героемъ своего времени". Или по крайней мѣрѣ это опредѣленіе требуетъ оговорки. Что бы ни хотѣлъ сказать Лермонтовъ заглавіемъ своего романа, —иронизировалъ ли онъ или говорилъ серьезно, собирательный ли тинъ хотѣлъ дать въ Печоринѣ или выдающуюся единицу, съ себя ли писалъ „героя нашего времени" или нѣтъ, —для него самого его время было полнымъ безвременьемъ. И онъ былъ настоящимъ героемъ безвременья.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4