345 ГЕРОЙ БЕЗВРЕМЕНЬЯ. 346 И съ грустью тайной и сердечной Я думалъ; жаікій человѣкъ! "Чего онъ хочета?.. Небо ясно: Подъ небомъ мѣста много всѣыъ, Но безпрестанно и напрасно Одинъ враждуетъ онъ... Зачѣмъ? А между тѣмъ объ этой самой битвѣ при Валерикѣ Лермонтовъ писалъ одному изъ своихъ пріятелей въ такомъ тонѣ: „Насъ было всего двѣ тысячи пѣхоты, а ихъ до шести тысячъ, и все время дрались штыками. У насъ убыло 30 офицеровъ и 300 рядовыхъ, а ихъ 600 тѣлъ осталось на мѣстѣ, — кажется, хорошо!.. Я вошелъ во вкусъ войны и увѣренъ, что для человѣка, который привыкъ къ сильнымъ ощущеніямъ этого банка, мало найдется удовольствій, которыя бы не показались приторными". Мало того: вскорѣ послѣ битвы при Валерикѣ мы видимъ Лермонтова чѣмъ-то въ родѣ атамана шайки головорѣзовъ, предводителемъ сброднаго партизанскаго „Лермонтовскаго отряда", во главѣ котораго поэтъ продѣлывалъ настоящіе фокусы отчаянной и совсѣмъ ненужной храбрости. Не уличить ли намъ поэта въ противорѣчіи или не предоставить ли двумъ критикамъ доказывать, —одному, что Лермонтовъ былъ любитель „бранной забавы", а другому, что онъ эту „забаву" ненавидѣлъ? Это возможно. Мало ' писателей, сужденія о которыхъ были бы столь разнорѣчивы и противорѣчивы, какъ о Лермонтовѣ. Есть критики и біографы, характеризующіе Лермонтова, какъ протестанта по преимуществу, и въ особенности подчеркивающіе въ немъ „съ небомъ гордую вражду"; но находятся и такіе, которые полагаютъ, что девизомъ его жизни и дѣятельности могутъ служить смиренномудрыя слова: „да будетъ воля Твоя". Одни ищутъ и находятъ въ Лермонтовѣ черты казеннаго патріотизма съ барабаннымъ боемъ, другіе указьгваютъ черты рѣзко противоположныя. Одни помѣш.аютъ поэта между небомъ и землей въ костюмѣ „нарядной печали" и красиваго презрѣнія къ маленькимъ и ненрочнымъ земнымъ дѣламъ; другіе приписываютъ ему, напротивъ, даже особливую приземистость. И все это, при желаніи и нѣкоторомъ, весьма даже незначительномъ искусствѣ, можетъ быть доказываемо и подтверждаемо цитатами или ссылками на біографическіе факты. Съ такимъ же правомъ можно бы было доказывать и то, что Лермонтовъ былъ врагомъ кровопролитія, и то, что онъ былъ его апологетомъ. Дѣло, однако, въ томъ, что, не говоря о преходящихъ настроеніяхъ минуты, на которыхъ ничего не слѣдуетъ строить, Лермонтовъ, совершенно независимо отъ своихъ убѣжденій, высоко цѣнилъ самую убѣжденность, засвидѣтельствованную дѣломъ. Пусть Хаджи-Абрекъ звѣрь, пусть Вадимъ еще болыпій звѣрь, но Лермонтовъ видитъ въ немъ „великую душу", хотя и жалѣетъ, что его „геройское тернѣніе, скорость мысли и рѣшительность" пошли на дѣло звѣрской, личной мести. И многое простилъ бы онъ своимъ современникамъ, если бы видѣлъ въ нихъ готовность постоять хоть за что-нибудь съ такою же непоколебимою рѣшимостью, съ какоюХаджи-Абрекъ, Калашниковъ или Вадимъ стоятъ за свое дѣло. Въ числѣ причинъ этого недуга безсилія любопытенъ „ядъ просвѣщенья". Видѣть въ этомъ указаніи какой-нибудь протестъ противъ науки, теоретическаго знанія, какъ такового, —совершенно неосновательно. Мимоходомъ сказать, школьное образованіе Лермонтова не было, конечно, значительно, но самостоятельно онъ. невидимому, много учился, и не только въ области изящной литературы, и не только въ годы ранней юности. Такъ, въ 1841 г., передъ нослѣдней поѣздкой на Кавказъ, онъ писалъ одному пріятелю: „Покупаю для общаго нашего обихода Лафатера и Галя и множество другихъ книгъ". Это свидѣтельствуетъ о довольно широкихъ и разностороннихъ чисто умственныхъ интересахъ, и если „просвѣщеніе" является въ глазахъ Лермонтова „ядомъ^то лишь въ томъ смыслѣ, что оно, при извѣстныхъ условіяхъ, такъ сказать, парализуетъ, подобно иѣкоторымъ настоящимъ ядамъ, двигательные нервы, отнимаетъ у нихъ способность быть проводниками воли. И дѣйствительно, есть дозы и формы просвѣщенія, которыя, подмывая старыя вѣрованія, служившія когда-то источникомъ или импульсомъ дѣятельности, не даютъ взамѣнъ ничего новаго и оставляютъ человѣка при голомъ скептицизмѣ. Есть другія дозы и формы просвѣщенія, которыя дѣлаютъ мысль, идею, нознаніе, теорію настолько преувеличенно привлекательными, что человѣкъ на нихъ останавливается, не помышляя о претвореніи мысли въ дѣло и теоріи въ практику. Такое-то нросвѣщеніе и есть, съ точки зрѣнія Лермонтова, ядъ. Лермонтову казалось иногда, что и самъ онъ отравленъ этимъ ядомъ. Оно такъ и было до извѣстной степени, но въ несравненно большей мѣрѣ его точилъ другой недугъ. Онъ разсказалъ о немъ словами Печорина: „Пробѣгаю въ памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачѣмъ я жилъ? Для какой цѣли я родился?.. А вѣрно она существовала, и вѣрно было мнѣ назначеніе высокое, потому что въ душѣ моей я чувствую силы необъятныя. Но я не угадалъ этого назначенія, я увлекся приманками страстей пустыхъ и неблагодарныхъ, изъ горнила ихъ я вышелъ твердъ и
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4