343 СОЧИНЕНШ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 344 I* ^ і Л (11 щее художественное творчество. При всей его горячей любви и глубокомъ уваженіи къ Пушкину онъ никогда не подписался бы подъ извѣстною поэтическою ргоіеззіоп йе і'оі своего старшаго брата по искусству: „не для житейскаго волненья... не для битвъ, мы рождены для вдохновенья, для звуковъ сладкихъ и молитвъ". Лермонтовъ желалъ, напротивъ, чтобы „мѣрный звукъ его могучихъ словъ воспламенялъ бойца для битвы", чтобы его стихъ, какъ божій духъ, носился надъ толпой и отзывъ мыслей благородныхъ звучалъ, какъ колоколъ на башнѣ вѣчевой во дни торжествъ и бѣдъ народныхъ". Но если естественный строй душевной жизни требуетъ превращенія мысли въ дѣйствіе, то въ дѣйствительности мы видимъ постоянныя нарушенія этого закона. Неудивительно поэтому, что значительная часть лермонтовской поэзіи отличается рѣзко отрицательнымъ тономъ. На каждомъ шагу наталкивался онъ на разнообразныя формы отлучевія мысли отъ дѣла или дѣла отъ мысли и, оскорбленный въ коренномъ требованіи своей натуры, металъ направо и налѣво свой „желѣзный стихъ, облитый горечью и злостью". Нечего говорить о тѣхъ формахъ разлученія мысли и дѣла, которыя могутъ быть сгруппированы подъ именемъ лицемѣрія. Вмѣстѣ съ другими большого роста людьми, освѣщающими путь человѣчества, Лермонтовъ клеймилъ между прочимъ, и лицемѣріе, но не оно составляло спеціальный предметъ его особенной вражды. „Теперь жизнь молодыхъ людей болѣе мысль, чѣмъ дѣйствіе; героевъ нѣтъ, а наблюдателей черезчуръ много",—писалъ онъ, будучи еще юношей. Позже онъ печально глядитъ „на наше поколѣнье", потому что „въ бездѣйствіи состарится оно", потому что „мы вянемъ безъ борьбы", потому что „надъ міромъ мы пройдемъ безъ шума и слѣда, не бросивши вѣкамъ ни мысли плодовитой, ни геніемъ начатаго труда". Замѣтьте эти выраженія, они не случайный красивыя дѣтища риѳмы и ритма, какъ это часто бываетъ даже у высоко талантливыхъ стихотворцевъ, а точное словесное отраженіе постоянной, излюбленной мысли поэта: мысль должна быть „плодовита", т. -е. имѣть осязательный результата, быть дѣйственною мыслью, а трудъ, т.-е. дѣло, долженъ быть начата геніемъ.- Это полный законченный круговорота силъ и все, что становится поперекъ дороги превращенію мысли въ дѣло, все, разрывающее эти звенья единой цѣпи, больно и оскорбительно уязвляетъ поэта. Условія современной Лермонтову русской гражданственности и въ частности условія нашей печати не позволяли ему быть очень опредѣленнымъ въ указаніяхъ на обстоятельства, препятствующія свободному превращенію мысли въ дѣйствіе, но свободолюбивый духъ ясно даетъ себя знать во всей его поэзіи. „Ты хочешь знать, что дѣлалъ я на волѣ?" — спрапшваетъ Мцыри и отвѣчаетъ: „жилъ". Но вольная жизнь дикаря, вырвавшагося изъ монастыря или плѣна, есть, конечно, не идеалъЛермонтова, а только символъ идеала или схематическое его изображеніе. Въ эту схему надо еще ввести многое, дикарю неизвѣстное, а Лермонтову дорогое. Лермонтовъ могъ съ завистью смотрѣть и на Мцыри, живущаго полною жизнью въ общеніи съ природой, въ битвѣ съ барсомъ и т. д., и на другихъ своихъ героевъ, заимствованныхъ изъ кавказской и болѣе или менѣе отдаленной русской жизни, у которыхъ мысль и дѣйствіе сливаются въ одно неразрывное цѣлое. Но если это и былъ рай, то рай потерянный, и навсегда. Надо создавать новый рай, въ которомъ, такъ сказать, пропорціи первобытной, стародавней жизни были бы сохранены, но содержаніе жизни было бы обогащено всѣмъ истинно цѣннымъ, пріобрѣтеннымъ на историческомъ пути отъ Хаджи-Абрека или купца Калашникова или горбача Вадима до Лермонтова, Но какъ это сдѣлать? Въ Хаджи-Абрекѣ или въ Вадимѣ Лермонтовъ цѣнитъ, конечно, не звѣрскую ихъ жестокость, а лишь ту пропорціональность или эквивалентность мысли и дѣла, которой онъ тщетно искалъ вокругъ себя, въ своихъ современникахъ. Преступность кровопролитія, равно какъ и вообще азбуку гуманизма онъ понималъ ужъ, разумѣется, не хуже другихъ. Объ этомъ свидѣтельствуютъ даже минуты его отчаянія въ будущности человѣческаго рода, въ одну изъ которыхъ онъ написалъ замѣчательный, хотя и мало замѣчаемый „отрывокъ": Теперь я вижу: пышный свѣтъ Не для людей былъ сотворенъ... Люди сгибнутъ, и „нашъ прахъ лишь землю умягчитъ другимъ, чистѣйшимъ существамъ. Не будутъ проклинать они; межъ нихъ ни злата, ни честей не будетъ, станутъ течь ихъ дни невинные, какъ дни дѣтей; межъ нихъ ни дружбу, ни любовь приличья цѣпи не сожмутъ, и братьевъ праведную кровь они со смѣхомъ не прольютъ". А мы, люди, будемъ смотрѣть на этотъ „рай земли" изъ „бездны тьмы" и казниться завистью и тоской: „вотъ казнь за цѣлые вѣка злодѣйствъ, кипѣвшихъ подъ луной". Этотъ вопль повторяется, лишь въ болѣе мягкой формѣ, въ часто цитируемыхъ строкахъ изъ „Валерика".
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4