341 герой безвременья. 342 то людямъ, судя по усваиваемымъ имъ аттрибутамъ, принадлежащимъ къ такъ называемому свѣтскому обществу. „Всегда я чувствова.гь къ вамъ полное презрѣнье, названіемъ ословъ клеймилъ васъ, шельмовалъ, и вы же у меня просили извиненья въ томъ, что я васъ ослами величалъ". Это—начало одного изъ стихотвореній въ несовсѣмъ удачномъ нере-переводѣ Минаева. А вотъ два куплета другого стихотворенія въ нѣмецкомъ оригиналѣ-переводѣ Боденштедта: ^Ѵеіі ісіі Ьеі іЬгет ТЬш \ог 8сЬат оіі гоШ Ъіп, Міг пісііі Мизік егзсЬет! Сгекіігг ѵоп Кейеп ІІпсІ тіг пісМ Іоскі; йег Сгіапг ѵоп Ва^опейеп: ВеЬаирЬеп зіе, Йазз ісіі кеіп Раігіоі Ып! "ѴѴеіІ ісЬ шсЙ; §апа ѵоп аИ;ет Когп ипй ЗсЬгой Ъіп Ипй пісМ тіі ^'ейет бсЬгіЙе гйсктеегіз цеііе: ВеЬаиріеп зіе, йазз ісіі кеіп Раігіоі Ьіп, Меіп Ьапй пісЫ; ІіеЪе ипсі ез пісЫ; ѵегзіеЬе! Это стихотвореніе, напоминающее мотивъ „Родины" („Люблю отчизну я"), но съ острой полемической приправой, свидѣтельствуетъ, что Лермонтову приходилось имѣть дѣло и съ столь обычною у насъ клеветою беззастѣнчивыхъ враговъ насчетъ недостатка любви къ отечеству. Вообще взаимныя отноженія между поэтомъ и окружающею его свѣтскою средою были самыя напряженныя. Есть доля фактической правды даже въ отдающемъ цинизмомъ замѣчаніи кн. Васильчикова, что если бы и не Мартыновъ, такъ все равно кто-нибудь другой рано или поздно убилъ бы Лермонтова. ІІослѣдняя драма въ жизни поэта, несмотря на свой, невидимому, безсмысленно случайный характеру подготовлялась давно. Г. Висковатовъ сообщаетъ со словъ современниковъ, что „многіе" изъ бывшихъ въ то роковое лѣто въ Пятигорскѣ свѣтскихъ людей называли Лермонтова „ядовитой гадиной". Эти благородные люди подговаривали молодого офицера Лисаневича вызвать поэта на дуэль, но Лисаневичъ объявилъ, что у него „не поднимется рука на такого человѣка". У Мартынова поднялась... Всѣ тѣрѣзкіе укоры, съ которыми Лермонтовъ обращался къ закулиснымъ виновникамъ смерти Пушкина, вполнѣ приложимы и къ обществу, выдвинувшему Мартынова. Но надо все-таки признать, что самъ Лермонтовъ былъ отнюдь не невиненъ въ той атмосферѣ вражды и ненависти, которая вокругъ него создалась. По свидѣтельству всѣхъ, оставившихъ какія-нибудь вспоминанія о Лермонтовѣ, какъ людей благорасположенныхъ къ нему, такъ и нерасположенныхъ, немногіе изъ его знакомыхъ пользовались его искреннею и нѣжною привязанностью, а ко всѣмъ остальнымъ онъ относился презрительно, заносчиво, враждебно, точно нарочно изыскивая предлоги къ непріятностямъ и открытымъ столкновеніямъ. Мы поймемъ это, разумѣется, непріятное для окружающихъ поведеніе, припомнивъ слова Печорина: „Я люблю враговъ, хотя не по-христіански. Быть всегда на стражѣ, ловить каждый взглядъ, значеніе каждаго слова, угадывать намѣреніе, разрушать заговоры, притворяться обманутымъ, и вдругъ однимъ толчкомъ опрокинуть все огромное и многотрудное зданіе ихъ хитростей и замысловъ, —вотъ что я называю жизнью". Странная задача, странное понятіе о „жизни"! Но такого рода странностями переполнена, можно сказать, жизнь какъ самого Лермонтова, такъ и дѣйствующихъ лицъ его произведеній. Ж во всѣхъ этихъ странностяхъ виденъ все тотъ же человѣкъ, страстно жаждущій дѣятельности, именно въ смыслѣ психическаго воздѣйствія на людей, задающій себѣ разнообразныя, утонченно сложныя задачи этого рода. Дѣйствовать, бороться, покорять сердца, такъ или иначе оперировать надъ душами ближнихъ и дальнихъ, любимыхъ и ненавидимыхъ, —таково призваніе или коренное требованіе натуры всѣхъ выдающихся дѣйствующихъ лицъ произведеній Лермонтова, да и его самого. Имъ было бы совершенно дико и непонятно то преувеличенное почтеніе къ мысли, идеѣ, теоріи, которое получило такое яркое выраженіе въ знаменитомъ „я мыслю, следовательно, существую" Декарта, равно какъ и многія другія блестящія страницы исторіи философіи. „Я мыслю" —изъ этого еще ничего не слѣдуетъ. Мысль, идея есть лишь зачатокъ дѣйствія и сама по себѣ отнюдь не можетъ служить доказательствомъ или мѣриломъ существованія. Существованіе самой мысли еще нуждается въ доказательствѣ, которое дается лишь обнаруженіемъ ея въ дѣйствіи. Припомните слова Печорина: „идея зла не можетъ войти въ голову человѣка безъ того, чтобы онъ не захотѣлъ приложить ее къ дѣйствительности; идеи— созданія органическія, ихъ рожденіе уже даетъ имъ форму, и эта форма есть дѣйствіе". Таковъ, по Лермонтову, естественный строй душевной жизни, и это воззрѣніе весьма близко къ тому, которое становится господствующимъ въ современной исихо-физіологіи. Лермонтовъ дошелъ до него не путемъ логическихъ выкладокъ или систематическаго изученія; онъ прочелъ его готовымъ въ своей собственной душѣ, которой была инстинктивно противна половинчатая жизнь замкнутой мысли, не завершенной дѣйствіемъ. Столь же чуждо Лермонтову было и замкнутое, самодовлѣю-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4