337 ГЕРОЙ БЕЗВРЕМЕНЬЯ. 338 не видно также и мотивовъ, руководив шихъ графомъ при исполненіи „заказа". Дѣйствіе повѣсти происходитъ, какъ показываетъ и заглавіе, въ „болыпомъ свѣтѣ", гдѣ, между прочимъ, ставятся за одну скобку „стихи Л—ва и повѣсти С—ба", то-есть Лермонтовъ и Соллогубъ, какъ писатели. Герой повѣсти, молодой офицеръ Леонинъ, играетъ въ „болыпомъ свѣтѣ" глупѣйшую роль сверчка, не знающаго своего шестка, и котораго поэтому свѣтскіе люди осмѣиваютъ и водятъ за носъ сколько имъ угодно. Это просто дурачокъ какой-то, ничтожный, сентиментальный и даже въ мазуркѣ не сильный, насчетъ которой онъ серьезно совѣщается съдругимъ дѣйствующимъ лицомъ повѣсти, Сафьевымъ, истинно свѣтскимъ человѣкомъ, —быть можетъ, въ немъ мы должны угадывать самого гр. Соллогуба. Надо замѣтить, что „Большой свѣтъ" былъ напечатанъ въ 1840 г., въ годъ дуэли Лермонтова съ Барантомъ и появленія въ печати „Героя нашего времени". Спрашивается, какъ же отнесся пылкій, заносчивый, самолюбивый поэтъ, находившійся въ это время на верху своей славы, къ своему якобы портрету, написанному якобы дружеской рукой гр. Соллогуба? Въ томъ же 1840 г. Бѣлинскій въ письмѣ къ Боткину такъ характеризовалъ „Большой свѣтъ"; „Много вѣрнаго и истиннаго въ ноложеніи, прекрасный разсказъ, нѣтъ никакой глубокости, мало чувства, много чувствительности, еще больше блеску. Только Сафьевъ — ложное лицо. А впрочемъ, славная вещь. Богъ съ ней! Лермонтовъ думаетъ такъ же. Хоть и салонный человѣкъ, а его не надуешь —себѣ на умѣ". Изъ этого слѣдуетъ, кажется, заключить, что ни Бѣлинскій не узналъ въ Леонинѣ Лермонтова, ни Лермонтовъ не узналъ самъ себя. Для славной памяти поэта не было бы, конечно, ничего оскорбительнаго въ томъ, что какой-нибудь Сафьевъ превосходилъ его въ танцовальномъ искусствѣ или въ умѣніи вести свѣтекія интриги, хотя съ точки зрѣнія Соллогуба это грѣхи не малые. Но въ числѣ прочихъ біографическихъ фактовъ намъ нужно знать и „свѣтекое значеніе" поэта. И, по соображенію со свѣдѣніями изъ другихъ источниковъ, мы должны признать, что значеніе это не имѣетъ ни малѣйшаго сходства съ изображеніемъ гр. Соллогуба. Общаго между Лермонтовымъ и Леонинымъ только то, что оба стремятся попасть въ высшій аристократическій свѣтъ, но Лермонтовъ никогда не былъ тѣмъ робкимъ травояднымъ, какимъ является въ „Большомъ свѣтѣ" Леонинъ; онъ былъ, какъ показываетъ уже его исторія съ Сушковой, скорѣе слишкомъ смѣлымъ и безцеремоннымъ хищникомъ. Да и самыя выраженія въ родѣ „попасть въ высшій аристократическій свѣтъ" требуютъ но отношенію къ Лермонтову оговорокъ. Правда, ихъ иногда употребляетъ и самъ Лермонтовъ, говоря о себѣ, но совсѣмъ въ особенномъ смыслѣ. По свидѣтельству Бистенгофа, Лермонтовъ, еще будучи въ московскомъ университетѣ, вращался въ свѣтскомъ обществѣ; „Онъ посѣщалъ великолѣпные балы тогдашняго московскаго благородпаго собранія, являлся на нихъ изысканно одѣтымъ, въ сообществѣ прекраспыхъ свѣтскихъ барышень, къ коимъ относился такъ же фамильярно, какъ къ почтеннымъ вліятельнымъ лицамъ во фракахъ со звѣздами илиключами позади, прохаживавшимися съ нимъ по заламъ". Такимъ образомъ, въ смыслѣ свѣтскаго лоска Лермонтовъ былъ очень рано вполнѣ готовымъ человѣкомъ, и едва ли могъ нуждаться, будучи уже офицеромъ, въ какихъ-нибудь урокахъ Сафьева или гр. Соллогуба. Бъ юнкерской школѣ онъ былъ опять же товарищемъ и какъ бы даже первонрисутствующимъ въ средѣ молодыхъ людей такъ называемаго высшаго круга. Конечно, такого товарищества было еще мало, чтобы быть своимъ въ аристократическихъ салонахъ, но Лермонтовъ хотѣлъ быть въ нихъ не столько своимъ, сколько первымъ въ своемъ родѣ, и новичкомъ онъ былъ въ нихъ уже, конечно, не въ смыслѣ непривычки къ свѣтскому обществу, какъ Леонинъ. И тѣмъ не менѣе повѣсть гр. Соллогуба, какъ она освѣщается его собственнымъ нризпапіемъ насчетъ ея происхожденія, является очень цѣннымъ матеріаломъ для опредѣленія „свѣтскаго значенія" Лермонтова. Если гр. Соллогубъ рѣшился поставить въ своей повѣсти рядомъ „стихи Л—ва и повѣсти С—ба", то изъ этого слѣдуетъ заключить, что таланта Лермонтова признавался въ болыпомъ свѣтѣ. Но вмѣстѣ съ тѣмъ около него, очевидно, много накопилось ненависти, потому что вотъ заказывается пасквиль на него, и дружеская рука великосвѣтскаго беллетриста исполняем, заказъ. Ударъ, повидимому, не попалъ въ цѣль, потому что Лермонтовъ даже не узналъ себя. Но вѣдь не это и нужно было; это даже совсѣмъ не нужно было, такъ какъ необузданный характеръ Лермонтова ничего хорошаго нерсонѣ гр. Соллогуба не обѣщалъ, въ случаѣ если бы поэтъ узналъ себя. Но гдѣ-то, въ какихъ-то сферахъ нужно было изображеніе Лермонтова ничтожествомъ. Поневолѣ вспоминаются слова Лермонтова о Пушкинѣ: Зачѣмъ отъ мирныхъ нѣгъ и дружбы простодушной Вступилъ онъ въ эхотъ свѣтъ, завистливый и душный
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4