335 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 336 вамъ Шангирея, въ ордонансъ-гаузъ къ Лермонтову никого не пускали. Дай „самъ Барантъ, сынъ французскаго посланника, сдѣдоватедьно, человѣкъ со связями, могъ видѣть Лермонтова въ ордонансъ-гаузѣ лишь тайкомъ.Послѣ этого невольно беретъ сомнѣніе, какъ могъ пробраться къ Лермонтову Бѣлинскій, человѣкъ маленькій и къ тому же совсѣмъ чужой Лермонтову". Если бы г. Скабичевскій внимательнѣе отнесся къ своей задачѣ біографа и редактора собранія сочиненій Лермонтова, онъ не впалъ бы въ этотъ совершенно неумѣстный скептицизмъ. Изъ документовъ, частью приложенныхъ къ редактированной имъ книгѣ, а частью въ его собственномъ лредисловіи къ ней напечатанныхъ, онъ узналъ бы, что Лермонтовъ былъ арестованъ сначала въ ордонансъ-гаузѣ, а потомъ переведешь въ арсенальную гауптвахту, и Барантъ былъ у него не въ ордонансъ-гаузѣ, а на гаунтвахтѣ; а порядки въ этихъдвухъ мѣстахъ заключенія могли быть и разные,—въ одномъ построже, въ другомъ нослабѣе. Правда, Шангирей дѣйствительно утверждаетъ, что въ ордонансъ-гаузъ никого, кромѣ него, Шангирея, не пускали. Но позволительнѣе, я думаю, заподозрить Шангирея въ ошибкѣ (тотъ же Шангирей утверждаетъ, напримѣръ, что Лермонтовъ родился въ Тарханахъ), чѣмъ Панаева или Бѣлинскаго въ сочиненіи небывалаго факта. Во всякомъ случаѣ, существуетъ собственный разсказъ Бѣлинскаго о посѣщеніи имъ Лермонтова, вполнѣ совпадающій съ разсказомъ Панаева, и надо поэтому думать, что такъ ли, сякъ ли, а Бѣлинскому удалось пробраться въ ордонансъ-гаузъ. Г. Пыпинъ давно отрекся отъ своихъ подозрѣній и нризналъ, что Панаевъ „очень вѣрно передалъ сущность дѣла". Письмо Бѣлинскаго (къ Боткину), въ которомъ онъ говоритъ о своемъ свиданіи съ Лермонтовымъ, было напечатано г. Пыпинымъ въ его почтенномъ трудѣ: „Бѣлинскій, его жизнь ипереписка"изатѣмъ неоднократно цитировалось въ журналахъ; совершеннодаженепонятно, какъ могло оно остаться неизвѣстнымъ біографу Лермонтова... Бѣлинскій писалъ: „Недавно былъ я у Лермонтова въ заточеніи и въ первый разъ поразговорился съ нимъ отъ души. Глубокій и могучій духъ!" И далѣе: „Я съ нимъ спорилъ, и мнѣ отрадно было видѣть въ его разсудочномъ, охлажденномъ и озлобленномъ взглядѣ на жизнь и людей сѣмена глубокой вѣры въ достоинство того и другого. Я это сказалъ ему, онъ улыбнулся и сказалъ: „дай Богъ!" Боже мой, какъ онъ ниже меня по своимъ нонятіямъ, и какъ я безконечно ниже его въ моемъ передъ нимъ превосходствѣ! Каждое его слово—онъ самъ, вся его натура, во всей глубинѣ и цѣлости своей. Я съ нимъ робокъ—меня давятъ такія цѣлостныя, полныя натуры; я передъ нимъ благоговѣю и смиряюсь въ сознаніи своего ничтожества". Наши художники-живописцы, вообще говоря, довольно равнодушны къ русской литературѣ и въ особенности къ ея исторіи. Но фигуры Лермонтова и Бѣлинскаго достаточно, кажется, популярны и крупны, чтобы заинтересовать художника, и мудрено найти тему для картины, болѣе благодарную, чѣмъ это собесѣдованіе великаго критика и великаго поэта въ ордонансъ-гаузѣ. Представьте себѣ Лермонтова съ привычно насмѣшливымъ складомъ губъ и пронзительными черными глазами, отъ взгляда которыхъ смущаются тѣ, на кого онъ смотритъ. Смущается, можетъ быть, и Бѣлинскій, что не мѣшаетъ ему, однако, „упорствуя, волнуясь и снѣша", въ горячей рѣчи отстаивать свои „понятія". Онъ твердо увѣренъ въ истинностии возвышенности этихъ понятій; но всѣмъ своимъ чуткимъ и дѣтски искреннимъ существомъ чувствуетъ, что въ бесѣдующемъ съ нимъ гусарскомъ норучикѣ есть нѣчто, чего въ немъ самомъ нѣтъ и передъ чѣмъ онъ долженъ преклониться... ІУ. Въ воспоминаніяхъ извѣстнаго въ свое время и совершенно неизвѣстнаго нынѣ великосвѣтскаго беллетриста гр. Соллогуба, автора „Тарантаса", „Исторіи двухъ калошъ" и проч., много разсказывается о дружескихъ отношеніяхъ автора съ Лермонтовымъ, о томъ, какъ Лермонтовъ съ нимъ совѣтовался, предлагалъ вмѣстѣ издавать журналъ и т. д. Соллогубъ очень восторгается талантомъ Лермонтова и скорбитъ объ его ранней кончинѣ. Это понятно и приличествуетъ всякому, знавшему и незнавшему поэта лично. Но, будучи пріятелемъ Лермонтова, гр. Соллогубъ можетъ, конечно, сообщить намъ о немъ что-нибудь интимное, что-нибудь такое, что только наблюденію близкаго человѣка доступно, и главнымъ образомъ что-нибудь касающееся свѣтскихъ отношеній Лермонтова. Но гр. Соллогубъ почти совсѣмъ не трогаетъ этого пункта, отсылая любопытствующихъ читателейкъ одному своему беллитристическому нроизведенію. Онъ говоритъ: „Свѣтское значеніе Лермонтова я изобразилъ нодъ именемъ Леонида въ моей повѣсти „Большой свѣтъ". Гр. Соллогубъ нрибавляетъ, что повѣсть эту онъ нанисалъ „по заказу" одной высокопоставленной особы. Было бы въ высшей степенилюбопытно знать, какую цѣль нреслѣдовала эта особа, заказывая гр. Соллогубу такое произведете. Изъ воспоминаній графа этого не видно, но
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4