333 ГЕРОЙ БЕЗВРЕМЕНЬЯ. 334 ставляло своеобразное наслажденіе практически осуществлять ее при какихъ бы то ни было обстоятельствахъ, вполнѣ сознавая мелочность, пошлость или даже преступность тѣхъ „пьедесталовъ", на которые ему приходилось иногда взбираться, чтобы оттуда дерзать и владѣть. Только этимъ и объясняется его будто бы пристрастіе къ свѣтскому обществу, за которое его такъ часто упрекали. Упреки эти, какъ нзвѣстно, доходили до того, что, признавая огромный талантъ Лермонтова (его мало кто рѣшался отрицать), его самого, какъ личность, совершенно вдвигали въ толпу свѣтскихъ хлыщей и фатовъ, изъ которой, дескать, онъ выдѣлялся развѣ только особенно несноснымъ высокомѣріемъ и забіячествомъ, доходившимъ до бреттерства. Имного фактовъ,повидимому, нодтверждающихъ такой взглядъ на Лермонтова. Даже Боденштедтъ, при всемъ своемъ глубочайшемъ уваженіи къ нашему поэту, былъ непріятно пораженъ его личностью при первой встрѣчѣ. Правда, на другой же день, при слѣдующей встрѣчѣ, это непріятное впечатлѣніе сгладилось, но и то Боденштедтъ находитъ возможнымъ сказать только такія добрыя слова: „Лермонтовъ вполнѣ умѣлъ быть милымъ. Отдаваясь комунибудь, онъ отдавался отъ всего сердца, только едва ли это сънимъ часто случалось... Людей же, недостаточно знавшихъ его, чтобы извинять его недостатки за его высокія, обаятельныя качества, онъ скорѣе отталкивалъ, нежели привлекалъ къ себѣ, давая слишкомъ много воли своему нѣсколько колкому остроумію. Впрочемъ, онъ могъ быть въ то же время кротокъ и нѣженъ, какъ ребенокъ, и вообще въ характерѣ его преобладало задумчивое, часто грустное настроеніе". Все это прекрасно, конечно, но далеко все-таки не соотвѣтствуетъ тѣмъ высокимъ требованіямъ, которыя невольно ставятся поэту, обнаружившему въ своихъ произведеніяхъ такую исключительную мощь и глубину. Однимъ талантомъ, какъ бы онъ ни былъ великъ, нельзя объяснить эту огненную и вмѣстѣ съ тѣмъ глубокомысленную поэзію, —она должна была быть порожденіемъ,кромѣ таланта, еще изъ рядавонъ выходя щаго ума и великаго духа вообще. Къ счастью, на этотъ счетъ имѣется показаніе можетъ быть компетептпѣйшаго изъ современниковъ Лермонтова. Въ свѣтѣ Лермонтовъ все больше и больше преуснѣвалъ, уже не нуждаясь болѣе въ низменной спекуляціи за счетъ прекрасныхъ дѣвицъ. Стихи на смерть Пушкина, ссылка на Кавказъ, дуэль съ Барантомъ, новая ссылка,—все это приковало къ особѣ молодого офицеравниманіе свѣтскагообщества, — вниманіе, частью почтительное, частью злобное. Одновременно шли и успѣхи въ литературѣ. Онъ познакомился кое съ кѣмъ изъ писателей, между прочимъ съ Бѣлинскимъ, котораго, однако, приводилъ въ смущеніе отсутствіемъ серьезности. По словамъ Панаева въ „Литературныхъ воспоминаніяхъ", Бѣлинскій рѣшительно недоумѣвалъ. Онъ говорилъ; „Сомнѣваться въ томъ, что Лермонтовъ уменъ. было бы довольно странно, но я ни разу не слыхалъ отъ него ни одного умнаго и дѣльнаго слова; онъ, кажется, нарочно щеголяетъ свѣтской пустотой". Панаевъ съ своей стороны прибавляетъ, что, „дѣйствительно, Лермонтовъ какъ будто щеголяетъ ею, желая еще примѣшивать къ ней иногда что-то сатанинское и байроническое: пронзительные взгляды, ядовитая шуточки и улыбочки, страсть показать презрѣніе къ жизни, а иногда даже и задоръ бреттера. Мимоходомъ замѣтить, это слова Панаева; что же касается сообщаемыхъ имъ фактовъ, то собственно въ нихъ довольно мудрено усмотрѣть щегольство свѣтскою пустотой. Факты очень, впрочемъ, скудные. Панаевъ разсказываетъ, какъ однажды Лермонтовъ ни съ того, ни съ сего долгимъ взглядомъ своихъ пронзительныхъ черныхъ глазъ смутилъ нѣкоего Языкова и даже заставилъ его выйти изъ комнаты въ сильномъ нервномъ раздраженіи. Разсказываетъ еще объ отношеніяхъ Лермонтова къ Ераевскоыу, тогда еще только начинавшему своеиздательское поприще: они были „на ты", и Лермонтовъ позволялъ себѣ всякія школьничества съ Ераевскимъ и разбрасывалъ его бумаги по полу, производилъ въ его кабинетѣ всяческую кутерьму и разъ даже опрокинулъ его самого со стуломъ. Быть на ты съ Ераевскимъ и школьничать въ его кабинетѣ, —это едва липризнакищегольства великосвѣтскостью. Разсказываетъ, однако, Панаевъ и еще одинъ фактъ, въ высшей степениинтересный, а именно восторгъ Бѣлинскаго, когда ему удалось, наконецъ, поговорить съ Лермонтовымъ по-человѣчески. Случилось это въ ордонансъ-гаузѣ, гдѣ Лермонтовъ сидѣлъ подъ арестомъ за дуэль съ Барантомъ. Бѣлинскій восторженно разсказывалъ Панаеву объ этомъ свиданіи. Г. Пынинъ, въ нредисловіи къ одному изъ изданій сочиненій Лермонтова (1873 г.), заподозрилъ Панаева въ неточной передачѣ разсказа Бѣлинскаго, а г. Скабичевскій, въ нредисловіи къ Павленковскому изданію сочиненій Лермонтова, пошелъ гораздо дальше и усомнился въ самомъ фактѣ свиданія. Г. Пыпинъ заподозрилъ Панаева только въ преувеличеніи или невѣрной передачѣ, г. же Скабичевскій косвеннымъ образомъ заподозрѣваетъ либо Панаева, либо Бѣлинскаго во лжи. Иэто на томъ единственномъ основаніи, что, по ело-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4