331 СОЧИНЕНІЯ Н. К. ЫИХАЙЛОВСКАГО. 332 немъ былъ ядъ! Воспламеяивъ воображенье, повелѣвалъ онъ безъ труда". Съ другой стороны, Демонъ и Вадимъ готовы примириться съ жизнью и отказаться отъ своей грозной властной роли, если ихъ полюбятъ —одного Тамара, другого Ольга. Выходитъ, что это какъ бы эквиваленты, легко замѣщающіе другъ друга. Въ „Горбачѣ Вадимѣ" есть одно мѣсто, въ которомъ смутная мысль о какой-то эквивалентности любви и власти выражена настолько ясно, насколько это возможно для смутной мысли. Я выпишу это любопытное ыѣсто цѣликомъ, безъ всякихъ пропусковъ. Сказавъ, что Юрій сразу сталъ близокъ и нонятенъ Ольгѣ, юный авторъ продолжаетъ: „Нельзя соынѣваться, что есть люди, шіѣющіе этотъ даръ, но нмъ воспользоваться можетъ только существо избранное, существо, котораго душа создана по образцу ихъ души, котораго судьба должна зависѣть отъ нхъ судьбы... и тогда эти два созданія, уже знакомыя прежде рожденія своего, читаютъ свою участь въ голосѣ другъ друга, въ глазахъ, въ улыбкѣ... и не могутъ обмануться... и горе имъ, если они не вполнѣ довѣрятся этому святому, таинственному влеченію... оно существуетъ и должно существовать, вопреки всѣмъ умствовавіямъ людей ничтожныхъ, иначе душа брошена въ наше тѣло для того только, чтобы оно питалось и двигалось... Что такое были бы всѣ дѣли, всѣ труды человѣчества безъ любви? И развѣ нѣтъ иногда этого всемогущаго сочувствія между народомъ и чаремъ? Возьмите Наполеона и его войска! долго ли они прожили другъ безъ друга?" Повторяю, я не нронустилъ ни одного слова; поворота мысли отъ любви къ отношеніямъ Наполеона и его войска является полною неожиданностью, и вѣроятно для самого юнаго поэта связь между этими двумя родами человѣческихъ отношеній была не совсѣмъ ясна; онъ ее лишь чувствовалъ въ себѣ, въ своей собственной природѣ. Изъ юношескихъ любовныхъ увлеченій Лермонтова наибольшею извѣстпостыо пользуется его романъ съ Хвостовой, урожденной Сушковой. Она сама разсказываетъ этотъ романъ въ своихъ „Занискахъ", и хотя разсказъ ея вызвалъ сомнѣнія и опроверженія въ частностяхъ, но въ общемъ фактическая его часть подтверждается самимъ Лермонтовьшъ. Про свое въ высшей степени недостойное поведеніе въ этомъ дѣлѣ онъ разсказываетъ въ письмѣ къ Верещагиной и, кромѣ того, цѣликомъ воспроизвелъ его въ неоконченной повѣсти „Княгиня Лиговская". 15-лѣтнимъ мальчикомъ Лермонтовъ очень увлекался Сушковой, которая была нѣсколькими годами старше его, а она забавлялась этою любовью, причемъ, повидимому, нисколько не щадила самолюбія будущаго знаменитаго поэта. Черезъ нѣсколько лѣтъ они встрѣтились опять, и въ Лермонтовѣ, все-таки еще совсѣмъ молодомъ человѣкѣ, нашлось достаточно силы и желанія дерзать и владѣть, чтобы побѣдить когдато смѣявшуюся надъ нимъ гордую красавицу, побѣдить и компрометировать. Кромѣ непосредственнаго удовольствія, которое доставляла ему эта игра, она ему была нужна, по его собственному выраженію, какъ „пьедесталъ". Онъ хотѣлъ играть роль въ петербургскомъ свѣтскомъ обществѣ, быть замѣченнымъ и, по его оправдавшемуся разсчету, это удобнѣе всего было достигнуть громкимъ, даже, пожалуй, скандальнымъ романомъ. Все было пущено для этого въ ходъ, вплоть до подложныхъ анонимныхъ писемъ. И Лермонтовъ понималъ, что онъ дѣлаетъ дурное, злое дѣло. О героѣ „Княгини Лиговской", который продѣлываетъ съ Негуровой все то, что самъ Лермонтовъ продѣлалъ съ Сушковой, говорится: „Ему надобно было, чтобы поддержать себя,пріобрѣетито,чтонѣкоторые называютъ свѣтскою извѣстностью, то-есть прослыть человѣкомъ, который можетъ дѣлать зло, когда ему вздумается... Въ нашемъ бѣдномъ обществѣ фраза: онъ погубилъ столько-то репутацій, значитъ почти: онъ выигралъ столько-то сраженій". Такимъ образомъ Лермонтовъ отлично понималъ „бѣдность" общества, въ которомъ желалъ блистать, равно какъ и значеніе „свѣтской извѣстности". Что же касается собственно Сушковой, то безжалостное издѣвательство надъ ней оправдывалось въ его глазахъ местью. Онъ писалъ: „я мщу за слезы, который пять лѣтъ тому назадъ заставляло проливать меня кокетство ш-11е Сушковой. О, наши счеты еще не кончены! Она заставила страдать сердце ребенка, а я только мучаю самолюбіе старой кокетки". Въ большинствѣ любовныхъ приключеній Лермонтова чувственность, по всѣмъ видимостямъ, не играла никакой роли, и во всякомъ случаѣ его гораздо больше занимали тонкія и сложныя операціи надъ сердцемъ женщины, самый нроцессъ этихъ операцій. Въ „Странномъ человѣкѣ" одно изъ дѣйствующихъ лицъ объясняете задумчивость героя тѣмъ, что его занимаетъ вопросъ, „какъ заставить женщину любить или признаться въ томъ, что она притворялась". Въ „Маскарадѣ " Арбенинъ (между прочимъ , вспоминающійо „власти, съ которою, порою, казнилъ толпу онъ словомъ, остротой") съ какимъ-то дикимъ психическимъ сладострастіемъ добивается отъ Нины признанія въ томъ, что она притворялась. Это уже игра виртуоза. Печоринъ (въ „Княгинѣ Литовской") „зналъаксіому, что поздно или рано слабые характеры покоряются сильнымъ и непреклоннымъ, слѣду я какому- то закону природы, доселѣ необъяснимому". Зналъ, конечно, эту аксіому и самъ Лермонтовъ, и ему до-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4