325 герои безвременья. 326 вѣка", та власть, которая, не опираясь ни на какое „положительное право", тѣмъ не менѣе даетъ себя знать самымъ осязательнымъ образомъ. Эти-то мечты онъ и объективировалъ въ герояхъ своихъ повѣстей, ноэмъ, драмъ.Вовсѣхъ герояхъ повторяется, лишь слегка варьируясь, самъ Лермонтовъ, какимъ онъ себя чувствовалъ или какимъ хотѣлъ бы быть. Интересно, между прочимъ, замѣтить, что Лермонтовъ получилъ въ юнкерской школѣ прозвище „Маешка" и, очевидно, охотно носилъ эту кличку, потому что самъ себя такъ называлъ въ нѣкоторыхъ юнкерскихъ стихотвореніяхъ. Прозвище „Маешка" происходило отъ Маеуих, имени горбатаго героя какого-то французскаго романа, и Лермонтовъ получилъ его за свою сутуловатость и вообще нестройность стана. Быть можетъ, этотъ физическій недостатокъ, не слшпкомъ сильный, чтобы упоминаніе о немъ было оскорбительно для самолюбиваго юноши, но все-таки выдѣлявшій его, обращалъ на себя вниманіе и прежде, до поступленія въ юнкерскую школу. Быть можетъ, онъ послужилъ однимъ изъ толчковъ для созданія горбат Вадима. И если Вадимъ. при всемъ „величіи души" своей, есть кровожадный злодѣй, такъ вѣдь около того же времени, когда создавалась эта неконченная повѣсть, юный поэтъ писалъ уже прямо о себѣ въ одномъ изъ очерковъ „Демона": „Какъ демонъ мой, я зла избранникъ". И въ другомъ стихотвореніи: Настанетъ день —и міромъ осужденный, чужой въ родномъ краю, на мѣстѣ казни, гордый, хоть презрѣнный, я кончу жизнь мою, виновный предъ людьми, не предъ тобою, я твердо жду тотъ часъ". И ещё въ одномъ стихотвореніи; „Когда еъ тебѣ молвы разсказъ мое названье принесетъ и моего рожденья часъ передъ полъ-міромъ проклянетъ, когда мнѣ пищей станетъ кровь и буду жить среди людей, ничью не радуя любовь и злобы не боясь ни чьей" и т. д. Такимъ образомъ, сочиняя своего свирѣпаго горбуна, Лермонтовъ и самъ мысленно готовъ былъ совершать какія-то ужасныя преступленія, упиваться кровью, заслужить проклятія полъ-міра. Весьма возможно, что въ стихотвореніи „Предсказаніе", навѣянномъ ужасами чумы, съ одной стороны, и дуновеніемъ польской революціи, съ другой, Лермонтовъ именно •о себѣ говорилъ: „Въ тотъ день явится мощный человѣкъ, и ты его узнаешь, и поймешь, зачѣмъ въ рукѣ его булатный ножъ. И горе для тебя; твой плачъ, твой стонъ, ему тогда покажется смѣшонъ, и будетъ все ужасно, мрачно въ немъ". Но въ то же время Лермонтовъ „и Байрона достигнуть бы хотѣлъ". Этому вполнѣ соотвѣтствуетъ характеристика „дѣтейрока" въ „ИзмаилъБеѣ"; они „хотятъ ихъ („рабовъ") превзойти въ добрѣ и злѣ, и власти знакъ на гордомъ ихъ челѣ". Конечно, много даже комически-ребяческаго въ этихъ мечтахъ о роли хотя бы и злодѣя, но великаго, перваго, властнаго, и Печоринъ правъ, когда говоритъ: „Мало ли людей, начиная жизнь, думаютъ покончить ее, какъ Александръ Великій или лордъ Байронъ, а между тѣмъ цѣлый вѣкъ остаются титулярными совѣтниками". Но Лермонтовъ былъ не изъ того матеріала, изъ котораго дѣлаются вѣчные титулярные совѣтники. Онъ не въ мечтахъ только, а и въ дѣйствительности оказался способнымъ „превзойти рабовъ въ добрѣ и злѣ" и носить „власти знакъ на гордомъ челѣ", хотя и не въ тѣхъ грандіозныхъ размѣрахъ, какіе рисовались его юношескому воображенію. Въ немногочисленныхъ, къ сожалѣнію, нисьмахъ Лермонтова, сохранившихся для потомства, мы постоянно наталкиваемся то на „мученія тайнаго сознанія, что онъ кончить жизнь ничтожнымъ человѣкомъ", то на сообщенія нротивоположнаго свойства, которыя онъ самъ готовъ называть „хвастовствомъ", проявленіями „самаго главнаго его недостатка —суетности и самолюбія". Въ одномъ изъ писемъ къ М. Лопухиной (1832 г.), извѣщающемъ о переходѣ изъ московскаго университета въ юнкерскую школу, вставлено стихотвореніе личнаго характера, которое оканчивается такъ: Ужасно старпкомъ быть безъ сѣдинъ! Оаъ равныхъ не находить; за толпою Идетъ, хоть съ ней не дѣіится душою: Онъ межъ людьми нп рабъ, ніг віастеливъ, И все, что чувствуетъ,—онъ чувствуетъ одинъ. Это чрезвычайно характерныя строки. 18-лѣтній юноша не находитъ себѣ равныхъ, а такъ какъ затѣмъ остаются только положенія раба, которымъ онъ быть не хочетъ, и властелина, которымъ онъ быть не можетъ, то онъ становится внѣ общества въ полномъ одиночествѣ. Такъ оно и было съ Лермонтовымъ въ университетѣ. Какъ видно изъ записокъ его товарища Вистенгофа, поэтъ держалъ себя отъ всѣхъ въ сторонѣ, пренебрежительно и заносчиво. Вистенгофъ разсказываетъ, между прочимъ, какъ онъ однажды обратился къ Лермонтову съ очень простымъ вопросомъ и какъ тотъ отвѣчалъ ему дерзостью. При этомъ, „какъ ударъ молніи сверкнули его глаза; трудно было выдержать этотъ насквозь провизывающій, непривѣтливый взглядъ". О необыкновенныхъ глазахъ Лермонтова упоминаютъ и другіе современники. Такъ, Панаевъ вспо11*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4