323 СОЧИНЕНІЯ Н. К. ЫИХАИЛОВСКАГО. 324 кую силу воли придавала имъ увѣренность, что цѣлое небо со своими безчисленными жителями на нихъ смотритъ съ участіемъ, хотя лѣмымъ, но неизмѣннымъ. А мы, ихъ жалкіе потомки, скитающіеся по землѣ безъ убѣжденія и гордости, безъ наслажденія и страха... неспособны къ великимъ жертвамъ ни для блага человѣчества, ни даже для собственнаго нашего счастія... не имѣя ни надежды, ни даже того неопредѣленнаго, хотя и сильнаго наслажденія, которое встрѣчаетъ душа во всякой борьбѣ съ людьми или съ судьбой". Если старинныя вѣрованія, развѣянныя „ядомъ просвѣщенія", были такъ спасительны, то не попытаться ли вернуть ихъ или хоть не притвориться ли вѣрящими, что небесныя свѣтила принимаютъ участіе въ нашихъ дѣлахъ и дѣлишкахъ? Такъ и думаютъ трусы, лицемѣры и ханжи. Если ядъ просвѣщенія отравляетъ нашу дѣятельную силу, то не заняться ли намъ бездѣльничаньемъ въ красивой позѣ безъисходнаго разочарованія и въ эффектномъ костюмѣ „нарядной печали"? Такъ и думаютъ кокетничающіе гамлетики и гамлетизированные поросята. Но Лермонтовъ слишкомъ искренно и больно переживалъ волновавшіе его вопросы, чтобы закрывать глаза на ихъ колючія стороны, и слишкомъ жаждалъ дѣятельности, чтобы ограничиться нарядной печалью. Бывали и у него минуты слабости, оставившія свой слѣдъ въ его лирикѣ. Но это именно только минуты слабости, за которыя совершенно напрасно хватаются ханжи, лицемѣры и трусы, съ одной стороны, кокетничающіе красивой позой —съ другой. Всеюсвоеюжизньюи дѣятельностью Лермонтовъ самымъ яркимъ и рѣзкимъ образомъ ставитъ дилемму: или звонъ во всѣ колокола, жизнь всѣмъ существомъ человѣка, жизнь мысли и чувства, претворяющихся въ дѣло, или—„пустая и глупая шутка", въ которой даже красиваго ничего нѣтъ. Выбирайте любое. Такая рѣшительная постановка вопроса вытекала изъ самыхъ нѣдръ цѣльной и недѣлимой души Лермонтова. И онъ не нереставалъ искать точки опоры для „дѣйствія", для „борьбы съ людьми или судьбой", ибо въ ней видѣлъ высшій смыслъ жизни. Но прежде, чѣмъ перейти къ самому поэту, отмѣтимъ еще одну черту его созданій. Приглядываясь къ героямъ лермонтовскихъ поэмъ изъ старой русской жизни и изъ жизни кавказскихъ горцевъ, мы увидимъ, что если не во всѣхъ нихъ, то въ большинствѣ рѣзко вибрируетъ одна и та же струна. То дѣло, которому они себя почти всѣ носвящаютъ, которому отдаютъ цѣликомъ и свою мысль, и свое чувство, и всю жизнь свою, есть дѣло мести. Вояринъ Орша, Арсеній, Вадимъ, Хаджи-Абрекъ, ИзмаилъБей, купецъ Калашниковъ, —все это мстители. Хаджи-Абрекъ поетъ настоящій гимнъ блаженству мести: „Блаженство то вѣрнѣй любви... за единый мщенья часъ, клянусь, я не взялъ бы вселенной". Орша скорбитъ въ предсмертную минуту: „Но знай, что жизни мнѣ не жаль, а жаль лишь то, что часъ мой билъ, покуда я не отомстилъ". Арсеній хочетъ „передъ врагомъ предстать съ безчувственнымъ челомъ, съ холодной важностью лица и мстить хоть этимъ до конца". И т. д., и т. д. Напомню еще только позорный конецъ, постигшій Гаруна („Бѣглецъ") за то, что онъ „не отомстилъ". Напомню, что „Маскарадъ" весь построенъ на мести. Тотъ же мотивъ звучитъ и въ лирикѣ. Лермонтовъ съ особенной энергіей подчеркиваетъ, что Пушкинъ умеръ „съ жаждой мести", „съ глубокой жаждой мщенья". Великолѣпное стихотвореніе „Поэтъ" кончается словами: „Проснешься-ль ты опять, осмѣянный пророкъ, иль никогда на голосъ мщенья изъ золотыхъ ноженъ не вырвешь свой клинокъ, покрытый ржавчиной презрѣнья?" Этотъ особенный интересъ Лермонтова къ дѣлу мести поддерживался въ немъ и извѣстными чисто теоретическими соображеніями,^еакъ видно изъ слѣдующихъ, въ высшей степени замѣчательныхъ словъ Печорина: „Первое страданіе даетъ понятіе объ удовольствии мучить другого. Идея зла не можетъ войти въ голову человѣка безъ того, чтобы онъ не захотѣлъ приложить ее къ дѣйствительности. Идеи—созданія органическія, сказалъ кто-то: ихъ рожденіе даетъ уже имъ форму, и эта форма есть дѣйствіе; тотъ, въ чьей головѣ родилось больше идей, тотъ больше другихъ дѣйствуетъ. Отъ этого геній, прикованный къ чиновничьему столу, долженъ умереть или сойти съ ума, точно такъ же, какъ человѣкъ съ могучимъ тѣлосложеніемъ, при сидячей жизни и скромномъ поведеніи, умираетъ отъ апоплексическаго удара". Много смутнаго въ этихъ словахъ, но много и глубокаго. Я обращаю пока вниманіе читателя все на ту же цѣпкость, съ которою Лермонтовъ хватался за связь между мыслью, „идеей", и дѣломъ, „дѣйствіемъ", и затѣмъ на ту спеціальную окраску, которую онъ въ приведенныхъ словахъ даетъ „дѣйствію", —окраску страданія за страданіе, окраску мести. Откуда эта злобная нота и неужели на свѣтѣ нѣтъ иного, болѣе благороднаго дѣла, чѣмъ месть? III. Съ очень ранняго возраста Лермонтова манила роль перваго въ своемъ родѣ чело-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4