319 СОЧИНЕНІЯ Н. К. ЫИХАЙЛОВСКАГО. 320 1 іі ШІ |1|]і |||||||| ІІ ИИ 1| ШІ і ■11 !' і-і іі іі |й Я Іі : і і 1: РШ «Ді цц Я! | л'Ме Щ 111 №і ІІ' ' II I ; III ' і' ! I И іі шестнадцать лѣтъ, когда онъ писалъ его. Мѣстами сдишко.ііъ ые-дѣтское содержаніе, Заключенное въ совершенно дѣтскую форму изігбженія, производить даже непріятное впёчатлѣніе чего-то старообразнаго. Становится даже какъ будто жалко автора, который, будучи такъ явно ребенкомъ, вмѣстѣ съ тѣдъ такъ много пере дума лъ и перечувствовалъ. Между прочимъ шестнадцатилѣтній авторъ замѣчаетъ: „ Теперь жизнь молодыхъ людей болѣе мысль, чѣмъ дѣйствіе; героевъ нѣтъ, а наблюдателей черезчуръ много" . Этоскорбное замѣчаніе на всю жизнь осталось руководящимъ для Лермонтова. Имъ определяются существеннѣйшая .часть содержанія его ноэмъ, драмъ и повѣстей, характеръ его лирики и, наконецъ, бурныя волны его собственной жизни. Въ развитіи этой темы онъ достигалъ и непревзойденныхъ вершинъ художественной красоты и, я рѣшаюсь сказать, предчувствія научной точности въ ностановкѣ соотносящихся вопросовъ. Неудивительно, что юное воображеніе плѣняется какимъ-нибудь Измаилъ-Беемъ, красавцемъ въ живописномъ костюмѣ, скачущимъ на борзомъ конѣ среди грандіозной кавказской природы или врубающимся въ ряды непріятелей, привлекающимъ всѣ женскіе взоры, мстящимъ по-рыцарски —-лицомъ къ лицу и при дневномъ свѣтѣ. Здѣсь все красиво, изящно, благородно. Но Вадимъ, — что въ немъ плѣнительнаго? Онъ —горбатый, уродливый, грязный нищій, онъ золъ и жестокъ, онъ, терпѣливо выжидая часа мести, холопствуетъ, терпитъ побои, ругательства. Къ чему и чѣмъ можетъ въ немъ прилѣпиться юная душа, полная образовъ и картинъхудожественной красоты? Амеждутѣмъ Лермонтовъ, тщательно отмѣчая каждую черту физическаго безобразія Вадима и каждое его злое побужденіе, явно находитъ въ себѣ симпатичныя этому злому уроду струны и, не обинуясь, называетъ его „великой душой". Полная зрѣдость мысли и безповоротная убѣжденность сказалась въ той смѣлости, съ которою юный Лермонтовъ вселилъ „великую душу" въ такое, повидимому, во всѣхъ отношеніяхъ непріятное существо, какъ Вадимъ. Для этого надо твердо знать, въ чемъ состоитъ величіе души, и твердо вѣрить въ свое знаніе. Мы на каждомъ шагу видимъ, что литераторы, набившіе себѣ руку въ писаніи романовъ и повѣстей, литераторы чрезвычайно искусные, которые справедливо постыдились бы подписаться подъ такой дѣтской вещью, какъ „Горбунъ", норовятъ подкупить читателей, да и себя, въ пользу своихъ героевъ ихъ физической красотой и обиліемъ добродѣтелей. Шестнадцатилѣтнему Лермонтову не нужно было этихъ подкуповъ и побочныхъ поддержекъ. Онъ своимъ Вадимомъ точно нарочно хотѣлъ показать, что умѣетъ абстрагировать, отвлечь „величіе души" отъ всѣхъ постороннихъ примѣсей и предъявить его съ такою ясностью и силой, что его не заслонять ни горбь, ни порокь. Въ чемъ же полагаль юноша Лермонтовъ „величіе души"?Въ одну особенно трудную минуту, когда Вадимъ убилъ по ошибкѣ не того, кого хотѣль убить, „онъ, казалось, поняль, что теперь боролся уже не съ людьмя, но съ Провидѣніемъ и смутно предчувствовалъ, что если даже останется нобѣдителемь, то слишкомъ дорого купить побѣду; но непоколебимая желѣзная воля составляла все существо его, она не знала ни преградъ, ни остановокъ, стремясь къ своей цѣли". Таковь человѣкъ „великой души", онъ же и „герой" въ смыслѣ прирожденнаго властнаго человѣка, какимь и является въ повѣсти Вадимъ. Мы увидимь тѣ ограниченія, которыя Лермонтовъ самь ставилъ такому безпощадно абстрактному пониманію „героя". А теперь замѣтимъ любопытную скептическую черту въ изображеніи благороднаго красавца Измаилъ-Бея. Онъ, какъ мы видѣли, „повелитель, герой по взорамь и рѣчамь". Но одно время, при самомь появлепіи въ поэмѣ этого горца, воспитаннаго въ Россіи, авторъ вь немъ сомнѣвается: „Горе, горе, если онъ, храня людей су ровыхъ мнѣнья, развратомь, ядомъ просвѣщенья въ Европѣ душной заражень! Старикь для чу ветвь и наслажденія, безь сѣдины между волось, зачѣмъ въ страну, гдѣ все такъ живо, такъ неспокойно, такъ игриво, онь сердце мертвое принесь"? Скоро оказывается, однако, что первое же дуновеніе родины смело налетъ „разврата, яда просвѣщенья". Нищаго и жестокаго урода Вадима „ядъ просвѣщенья" не коснулся, и юный авторъ въ немъ не сомнѣвается... Арбенинь (вь „Маскарадѣ") „изнемогъ подъ гнетомъ просвѣщенья" и самь надъ собой съ горечью иропизируеть: „Такъ! въ образованномъ родился я народѣ: языкъ и золото —вотъ нашь кинжаль и ядъ!" Бечоринъизлагаетънѣчто вь этомь же родѣ. И по лермонтовской лирикѣ тамь и сямь перебѣгаютъ блестящія искры отрицательнаго отношенія къ „глубокимъ нознаніямъ", кь „бремени познанія", кь „наукѣ безплодной". Критика много умствовала но поводу этого страннаго на первый взглядь протеста противъ „просвѣщенія", толкуя его 'вкривь и вкось, между тѣмъ здѣсь не представляется никакой надобности умствовать, надо только умѣтг, читать. Знаѣіенитая „Дума" есть одно изъ самыхь ясныхъ стихотвореній Лермонтова, не допускающихъ двоякаго толкованія.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4