317 ГЕРОЙ БЕЗВРЕМЕНЬЯ. 318 появляется въ толаѣ нищихъ у монастырскихъ воротъ. „Его товарищи не знали, кто онъ таковъ, но сила души обнаруживается вездѣ: они боялись его голоса и взгляда, они уважали въ немъ какой-то величайшіи порокъ, а не безграничное несчастіѳ, демона, но не человѣка". Горбачъ Вадимъ „долженъ бы былъ родиться всемогущимъ или вовсе не родиться". Онъ былъ „духъ, отчужденный отъ всего живущаго, духъ всемогущій". Любопытно описаніе глазъ Вадима: „Этотъ взоръ былъ остановившаяся молнія, и человѣкъ, подверженный его таинственному вліянію, долженъ былъ содрогнуться и не могъ отвѣчать тѣмъ же, какъ будто свинцовая печать тяготѣла на его вѣкахъ; если магнетизмъ существуетъ, то взглядъ нищаго былъ сильнѣйшій магнетизмъ". „Горбунъ" есть совершенно дѣтская вещь, переполненная напыщенными описаніями и невозможными трескучими эффектами, которые особенно бросаются въ глаза, благодаря прозаической формѣ повѣсти; прелесть и сила даже юношескаго лермонтовскаго стиха, конечно, много бы ее скрасили. Но тѣмъ поразительнѣе разбросанный въ повѣсти отдѣльныя замѣчанія, наблгоденія, сопоставленія, которыя сдѣлали бы честь и вполнѣ зрѣлому уму. Что же касается чертъ прирожденнаго властнаго человѣка, то мы встрѣчаемъ ихъ и въ самомъ зрѣломъ изъ крупныхъ произведеній Лермонтова, —въ „Героѣ нашего времени". Печоринъ говоритъ о себѣ: „Я чувствую въ себѣ эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встрѣчается на пути... Честолюбіе у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось въ другомъ видѣ; ибо честолюбіе есть не что иное, какъ жажда власти, а первое мое удовольствіе —подчинить моей волѣ все, что меня окружаетъ. Возбуждать къ себѣ чувства любви, преданности и страха —не есть ли первый признакъ и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиной страданій и радостей, не имѣя на то никакого положительнаго права —не самая ли это сладкая пища нашей гордости?" Любимая женщина пишетъ 1Іечорину: к „Любившая разъ тебя не можетъ смотрѣть безъ нѣкотораго презрѣнія на прочихъ мужчинъ, не потому, чтобы ты былъ лучше ихъ, о, нѣтъ! Но въ твоей природѣ есть что-то особенное, тебѣ одному свояственпое, что-то гордое и таинственное; въ твоемъ голосѣ, что бы ты ни говорилъ, есть власть нено- •бѣдимая; никто не умѣетъ такъ постоянно хотѣть быть любимымъ". Печ:оринъ и самъ задумывается: „Одно мнѣ было всегда странно: я никогда не дѣлался рабомъ любимой женщины, напротивъ, я всегда пріобрѣталъ надъ ихъ волей и сердцемъ непобѣдимую власть, вовсе объ этомъ не стараясь. Отчего это? Отъ того ли, что я никогда очень ничѣмъ не дорожу и что онѣ ежеминутно боялись выпустить меня изъ рукъ? или это — магнетическое вліяніе сильнаго организма? или мнѣ просто не удавалось встрѣтить женщину съ упорнымъ характеромъ?" Въ юношеской драмѣ „Испанцы" главное дѣйствзг ющее лицо, молодой Фернандо, характеризуется іезуитомъ Соррини такъ: „Повѣса онъ большой и пылкій малый съ мечтательной и буйной головой. Такіе люди не служить родились, но всѣмъ другимъ приказывать". Въ „МепзсЬеп ипсі ЬеісІепвсЬайеи" Заруцкій говоритъ о героѣ драмы: „Волинъ былъ удалый малый: ни въ чемъ никому не уступалъ —ни въ буянствѣ, ни въ умныхъ дѣлахъ и мысляхъ: во всемъ былъ первымъ, и я завидовалъ ему". Герой неоконченной стихотворной повѣсти „Литвинка" —„повелѣпать тол пѣ былъ пріученъ " . Измаилъ-Бей— „повелитель, герой по взорамъ и рѣчамъ". Онъ принадлежитъ къ числу „дѣтей рока", которыя, „въ морѣ бѣдъ, какъ вихри ихъ ни носятъ, пособій отъ рабовъ не просятъ, хотятъ ихъ превзойти въ добрѣ и злѣ, и власти знакъ на гордомъ ихъ челѣ". Въ „Фаталистѣ", какъ только Вуличъ обиаруживаетъ изъ ряда вонъ выходящую рѣшимость, готовясь совершить безумно рискованный шагъ, нроисходитъ слѣду ющая сцена: „Онъ знакомъ пригласилъ насъ сѣсть кругомъ. Молча повиновались ему: въ эту минуту онъ пріобрѣлъ надъ нами какую-то таинственную власть". И т. д. Я могъ бы еще увеличить число этихъ выписокъ, но и нриведеннаго довольно, чтобы видѣть, какое пристальное вниманіе удѣлялъ Лермонтовъ во всѣ періоды своей жизни, той странной власти, которую обнаруживают нѣкоторые люди, „не имѣя на то никакого положительнаго права". Но онъ не просто отмѣчалъ фактъ этой власти. Онъ съ ранней юности анализировалъ его, взвѣшивалъ его значеніе, дѣлалъ изъ него выводы, иногда нѣсколько смутные, а иногда поразительные по глубинѣ мысли. Въ этомъ отношеніи особенно замѣчательна вышеупомянутая, мало обращающая па себя вниманіе и, кажется, даже не во всѣ новыя издапія вошедшая повѣсть „Горбунъ". Мнѣ случалось слышать мнѣніе, что это вещь совершенно недостойная Лермонтова, а потому и вниманія не стоющая. Это и справедливо, если имѣть въ виду только художественную форму. Но и по замыслу, и по общему содержанію, и по блесткамъ оригинальной мысли „Горбунъ" есть произведеніе Лермонтовское по преимуществу, если можно такъ выразиться, хотя Лермонтову было всего
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4