315 СОЧИВЕНІЯ Н. К. МИХАИЛ ОВСКАГО. 316 Нѣкоторыя зыдающіяся умственныя качества—если не глубокій умъ и широкій полетъ мысля, то, по крайней мѣрѣ, быстрота соображенія, извѣстный тактъ въ сношеніяхъ съ людьми, извѣстные таланты, —невидимому, обязательны для прирожденныхъ властныхъ людей. Не говоря, однако, о томъ, что обязательнгай минимумъ ихъ умственныхъ силъ можетъ быть, при извѣстныхъ условіяхъ, вовсе незначителенъ, не трудно видѣть, что центръ тяжести „героя" во всякомъ случаѣ лежитъ не въ области ума. Герой есть прежде всего представитель инициативы, человѣкъ почина, перваго шага, энергической воли и мгновенной или постоянной рѣшимости. Все остальное, какъ въ его собственной личности, такъ и въ характерѣ предпринятаго имъ дѣла, есть сцѣпленіе побочныхъ обстоятельствъ, —герой можетъ быть ума геніальнаго или посредственнаго, блистать добродѣтелями или грязнуть въ иорокахъ, равнымъ образомъ и дѣло его можетъ быть велико или ничтожно, благотворно или вредоносно. Все это, разумѣется, можетъ имѣть чрезвычайно важное значеніе съ разныхъ другихъ точекъ зрѣнія; но когда мы хотимъ выдѣлить основныя, типически необходимыя черты героя, то на первомъ мѣстѣ должна быть поставлена его роль человѣка, дерзающаго совершить то, передъ чѣмъ другіе колеблются, и затѣмъ превращающаго это колебаніевъ покорность. У героя, съ одной стороны, и у слѣдующихъ за нимъ или повинующихся ему, съ другой, должна быть нѣкоторая общая почва, иначе невозможно было бы ихъ взаимодѣіствіе; въ составъ этой общей почвы могутъ входить разнообразные умственные и нравственные элементы. Но затѣмъ есть нѣчто, рѣзко отдѣляющее героя отъ толпы, рѣзко выдвигающее его впередъ. Это нѣчто состоитъ въ томъ, что герой дерзаетъ и владѣетъ. Дерзать и владѣть есть такая же специфическая внутренняя потребность героя, какъ потребность творчества въ ноэтѣ или потребность философскаго обобщенія въ мыслителѣ. Въ какія бы условія ни былъ поставленъ прирожденный властный человѣкъ, онъ, какъ паукъ паутину, безсознательно, инстинктивно плететъ сѣть для уловленія и подчиненія себѣ людскихъсердецъ, —удачно или неудачно для себя лично, на благо или во вредъ другимъ. Если мы будемъ искать въ лермонтовской поэзіи ея основной мотивъ, ту центральную ея точку, которая всего чаще и глубже занимала поэта и къ которой прямо или косвенно сводятся если не всѣ, то большинство его произведеній, найдемъ ее въ области героизма Съ ранней молодости, можно сказать, съ дѣтства и до самой смерти мысль и воображеніе Лермонтова были направлены на психологію прирожденнаго властнаго человѣка, на его печали и радости, на его судьбу, то блестящую, то мрачную. Слѣды этого преобладающаго и всю поэзію Лермонтова окрашивающаго интереса не такъ замѣтны въ лирикѣ, потому что сюда вторгаютсяразныямимолетныя впечатлѣнія, которыя, на мгновеніе всецѣло овладѣвъ поэтомъ, отступаютъ потомъ назадъ, чтобы болѣе уже не повторяться или даже уступить мѣсто совершенно противоположнымъ настроеніямъ. Мы уже видѣли образчикъ этой перемѣнчивости настроеній во внезапной вспышкѣ шотландскаго патріотизма. Что же касается настоящаго русскаго патріотизма Лермонтова, то достаточно сравнить стихотворенія „опять народные витіи" и „Родина" („Люблю отчизну я, но странною любовью"). Рѣзкая разница между этими двумя стихотвореніями естественно объясняется лежащимъ между ними десятилѣтнимъ промежуткомъ (1831 и ]841 гг.), въ теченіе котораго ппэтъ выросъ до неузнаваемости. Однако и въ лирикѣ, среди этихъ внезапныхъ, быстро гаснущихъ вспышекъ и противорѣчій, объясняемыхъ естественнымъ ходомъ развитія, вышеуказанный основной мотивъ даетъ себя знать постоянно, такъ что и здѣсь помимо него трудно подвести итоги лермонтовской поэзіи. Но въ поэмахъ, повѣстяхъ и драмахъ дѣло во всякомъ случаѣ яснѣе. Нечего и говорить о „Демонѣ". Этотъ фантастическій образъ существа, когда-то дерзнувшаго совершить высшее, единственное въ своемъ родѣ преступленіе —^возстать на самого Творца, и который затѣмъ въ теченіе вѣковъ „не встрѣчалъ сопротивленія" въ подвластныхъ ему милліонахъ людей, этотъ образъ достаточно всѣмъ знакомъ и достаточно ясно говоритъ самъ за себя. Достойно вниманія и упорство, съ которымъ Лермонтовъ работалъ надъ „Демономъ", постоянно его исправляя и дополняя. Одновременно съ первоначальнымъ очеркомъ „Демона" писалась прозаическая поиѣсть, неоконченная, оставшаяся даже безъ заглавія. Позднѣйшіе издатели даютъ ей названіе „Горбунъ" или „Горбачъ Вадимъ". Герой этой повѣсти есть тотъ же Демонъ, только лишенный фантастическихъ аттрибутовъ и притомъ физически безобразный. Онъ, какъ Демонъ, богохульствуетъ, какъ Демонъ, переполненъ ненависти и презрѣнія къ людямъ, какъ Демонъ, готовъ отказаться отъ зла и ненависти, если его полюбитъ любимая женщина. А главное, Вадимъ, какъ Демонъ имѣетъ таинственную власть надъ людьми. Эта черта обрисовывается на первой же страницѣ повѣсти, когда Вадимъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4