і.;ѵ. ., і I® ПФ1Х,.Х II №ІІ 23 СОЧИНКНІЯ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 24 какъ хорошенькую куклу. Этого препятствія Ѳома не могъ вреодолѣть напроломъ, а потому избралъ окольный, но вѣрный путь. Онъ самъ пожелалъ быть благодѣтелемъ Ѳалалея и началъ свои благодѣянія съ обученія мальчугана „нравственности, хорошимъ манерамъ и французскому языку". „Какъ! говорилъ Ѳома: —онъ всегда вверху, при своей госпожѣ, вдругъ она, забывъ, что онъ не понимаетъ по-французски, скажетъ ему, напримѣръ; донне муа монъ мушуаръ —онъ долженъ и тутъ найтись, и тутъ услужить!" Но Ѳалалей оказался глупъ на всѣхъ діалектахъ, къ книжному же обученію, тѣмъ паче французскому, совсѣмъ неспособенъ, Отсюда источникъ его мученій. Допекалъ его Ѳома, допекала и дворня прозвищемъ „француза". Вдругъ Ѳома узнаетъ, что камердинеръ полковника, старикъ Гаврила, осмѣлился выразить сомнѣніе въ пользѣ французской грамоты. А Ѳома тому и радъ, радъ тою злобною радостью, которая хватается за всякій случай приложить къ дѣлу особливо ненужное, виртуозное надругательство: въ наказаніе онъ засадилъ за французскій языкъ самого Гаврилу. А затѣмъ происходитъ такая, напримѣръ, сцена. Въ присутствіи цѣлаго общества онъ обращается къ старику камердинеру: — Эй ты, ворона, пошелъ сюдаі Да удостойте подвинуться поближе, Гаврила Игнатьичъ! Это, вотъ видите ли, Павелъ Сеыенычъ, Гаврила; за грубость и въ наказаніе изучаетъ французскій діалектъ. Я, какъ Орфей, смягчаю здѣшніе нравы, только не пѣсняши, а французскимъ діалектомъ. Ну, французъ мусыо шематонъ— ие можетъ, когда говорятъ ему: мусъе шематонъ, знаешь урокъ? — Вытвердилъ, отвѣчалъ, повѣсивъ голову, Гаврила. — А иарлэ-ву-франсе? — Вуй, мусье, же-ле-парль-эн-пе... Разумѣется, всеобщій хохотъ веселой компаніи; старикъ обижается; поднимается страшный скандалъ, за которымъ мы ужъ слѣдить не будемъ. Насъ еще несчастный Ѳалалей ждетъ. Обратите только вниманіе на эту злостную черту; Ѳома, издѣваясь надъ Гаврилой вообще, не упускаетъ случая всадить ему еще спеціальную шпильку мусью шематона, чего тотъ тертъть не можетъ. Этого-то Ѳомѣ и нужно. Онъ тщательно изучаетъ, по мѣрѣ своихъ силъ и способностей, что кому не нравится, именно затѣмъ, чтобы, при случаѣ, отточить изъ собрапныхъ матеріаловъ ядовитую шпильку. Такъ какъ Ѳома обучаетъ Ѳалалея, кромѣ французскаго языка, еще нравственности и хорошимъ манерамъ, то однажды предъявляетъ его публикѣ подъ такимъ соусомъ. — Поди сюда, поди сюда, нелѣиая душа; поди сюда, идіотъ, румяная ты рожа! Ѳалалей подходитъ, плача, утирая обѣиыи руками глаза. — Что ты скавалъ, когда сожралъ свой пирогъ? повтори при всѣхъ! Ѳалалей не отвѣчаетъ и заливается горькими слезами. — Такъ я скажу за тебя, коли такъ. Ты сказалъ, треснувъ себя по своему набитому и неприличному брюху: „Натрескался пирога, какъ Мартынъ мыла!" Помилуйте, полковпикъ, развѣ говорятъ такими фразами въ образованношъ обществѣ, а тѣмъ болѣе въ высшемъ? Свазалъ ты это или нѣтъ? говори! — Сказалъ! подтверждаетъ Ѳалалей, всхлипывая. — Ну, такъ скажи ннѣ теперь: развѣ Мартынъ ѣстъ мыло? Гдѣ именно ты видѣлъ такого Мартына, который ѣстъ мыло? Говори же, дай мпѣ попятіе объ этомъ феноменальпомъ Мартыпѣ! Молчапіе. — Я тебя спрашиваю, прпстаетъ Ѳома:—кто именно этотъ Мартынъ? Я хочу его впдѣть, хочу съ нимъ познакомиться. Ну, кто же онъ? Регистраторъ, астрономъ, пошехонепъ, поэтъ, каптепармусъ, дворовый человѣкъ —кто-нибудь долженъ же быть. Отвѣчай! — Дво-ро-вый че-ло-вѣкъ, отвѣчаетъ, паконецъ, Ѳалалей, продолжая плакать. — Чей? чьихъ господі.? Но Ѳалалей не умѣетъ сказать, чьпхъ господъ. Разумѣется, кончается тѣмъ, что Ѳома, въ сердцахъ, убѣгаетъ пзъ компатьц'и кричитъ, что его обидѣли; съ генеральшей пачипаются припадки, а дядя клянетъ часъ своего рождепія, проситъ у всѣхъ прощенія, и всю остальную часть дня ходить на пыпочкахъ въ своихъ собственныхъ комнатахъ. На другой же день нослѣ исторіи съ мартыновымъ мыломъ Ѳалалей, какъ ни въ чемъ не бывало, подавая утромъ Ѳомѣ чай, разсказалъ ему, что видѣлъ сонъ „про бѣлаго быка", Ѳома пришелъ въ ужасъ, распушилъ полковника, а Ѳалалея подвергъ, кромѣ того, наказанію—стоянію въ углу на колѣняхъ. Причину же такого гнѣва можно усмотрѣть изъ слѣдующаго реприманда: „Развѣ ты не можешь, говорилъ Ѳома Ѳалалею: —развѣ ты не можешь видѣть во снѣ что-нибудь изящное, нѣжное, облагороженное, какую-нибудь сцену изъ хорошаго общества, напримѣръ, хоть господъ, играющихъ въ карты, или дамъ, прогуливающихся въ прекрасномъ саду?" Ѳому бѣлый быкъ возмущалъ, какъ доказательство „грубости, невѣжества, мужичества вашего неотесаннаго Ѳалалея". Ѳалалей обѣщалъ исправиться, но, увы! и на слѣдующій и на третій день, и подрядъ цѣлую недѣлю видѣлъ во снѣ все того же бѣлаго быка, хотя даже молился на ночь, чтобы его не видать. Соврать же онъ по глупости и правдивости своей не догадывался. Все въ домѣ трепетало отъ ярости Ѳомы, Ѳалалей даже исхудалъ, и сердобольныя бабы уже спрыснули его съ уголька, какъ вдругъ исторія кончилась сама собой, изморомъ, потому что Ѳома былъ отвлеченъ другими дѣлами. і
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4