309 ГЕРОЙ БЕЗВРЕМЕНЬЯ. 310 костюмѣ, съ дѣпью ордена Золотого Руна на шеѣ, —можетъ быть, это былъ предполагаемый испанскій предокъ. Но это еще вопросъ, а что Лермонтовъ, по крайней мѣрѣ временами, интересовался въ юности именно своимъ шотландскимъ происхожденіемъ, тому есть доказательства въ его поэтическомъ наслѣдіи. Къ 1830 г. относится стихотвореніе „Гробъ Оссіана", къ 1831 г.—стихотвореніе „Зачѣмъ я не птица, не воронъ степной". Здѣсь говорится о „горахъ Шотландіи моей", о желаніи „задѣть струну шотландской арфы", о замкѣ нредковъ, о висящихъ на древней стѣнѣ „наслѣдственномъ щитѣ и заржавленномъ иечѣ" и проч. Второе изъ названныхъ стихотвореній кончается такъ: ПослѣдціГі нотомокъ отважныхъ боПцовъ Увядаетъ средь чуждыхъ снѣговъ; Я здѣсь быль рожденъ, ноае здѣшній душой... О, зачѣмъ я ве воронъ степной! На самомъ дѣлѣ очень сомнительно, чтобы въ Лермонтовѣ сохранилось хоть что-нибудь шотландское по крови, навѣрное ничего не было спеціально шотландскаго по духу, и русскіе снѣга, среди которыхъ онъ будто бы „увядалъ" въ шестнадцать лѣтъ, отнюдь не были ему чужды въ какомъ бы то ни было отношеніи. Упомянутыя стихотворенія интересны, однако, какъ свидѣтельство рано сказавшейся мечтательности и силы фантазіи, хватающейся за каждый намекъ, чтобы начать свою красивую работу. На подлинникѣ стихотворенія „Гробъ Оссіана" сдѣлана заыѣтка: „узналъ отъ путешественника описапіе сей могилы". Случайнаго разсказа какого-то путешественника, въ связи съ какими-нибудь столь же случайными разговорами о шотландскихъ предкахъ, достаточно было, чтобы пылкая фантазія заработала на подсунутую ей случаемъ тему, чтобы Шотлапдія стада отчизной, а Россія чужбиной. Но затѣмъ фантастическая шотландская отчизна уже ни разу болѣе не появляется въ стихахъ Лермонтова, да и въ томъ же 1831 г., къ которому относится стихотвореніе „Зачѣмъ я не птица, не воронъ степной", Лермонтовъ писалъ: Нѣтъ, я не Банронъ, я другой. Еще невѣдомый избранникъ,— Какъ онъ, гонимый ліромъ странннкъ, Но только съ русскою душой. Спрашивается, какое же біографическое значеніе могутъ имѣть двѣ вспышки шотландскаго патріотизма? Никакого, кромѣ свидѣтельства, что юный Лермонтовъ умѣлъ совершенно проникнуться положеніемъ воображаемаго „послѣдня го потомка отважныхъ бойцовъ" Шотландіи, передъ которымъ отчетливо рисуются замокъ нредковъ, ихъ щиты и мечи. Необыкновенная отчетливость всей этой созданной вообрааіеніемъ картины такъ сильно дѣйствуетъ на поэта, что онъ въ ту минуту искренно видитъ въ себѣ „послѣдняго потомка": онъ подавленъ своимъ собственнымъ могучимъ воображеніемъ. А между тѣмъ толчекъ всей этой работѣ данъ чистою случайностью, Въ ранней молодости, когда мысль еще не направлена жизпью въ какое-нибудь опредѣленное русло, подобпыхъ случайныхъ толчковъ должно было, конечно, быть особенно много. Поэтому-то о раннихъ пронзведеніяхъ Лермонтова такъ часто и слышатся суровые приговоры не только относительно формы, но и относительно содержанія. Заподозривается именно ихъ искренность. Приведя послѣсловіе къ одному изъ набросковъ „Демона", Дудышкинъ говоритъ: „Человѣкъ, который по шестнадцатому году (курсивъ Дудышкина) писалъ такіе стихи о себѣ, конечно, не могъ писать ихъ иначе, какъ вслѣдствіе подражательности. Чтобы видѣть въ мірѣ одну несправедливость, всякое отсутствіе гармоніи и потомъ перенести эту дисгармонію сначала на душу человѣка, а потомъ на все общество; сдѣлать изъ этой идеи идеалъ, наконецъ, этотъ идеалъ облечь прелестью презрѣнія ко всему... согласитесь, что до этого сознанія Лермонтовъ не могъ достигнуть, будучи 14 лѣтъ, а все это уже видно въ первомъ очеркѣ „Демона" („Ученическія тетради Лермонтова", „Отечественныя Заииски", 1859, №7). А. П. Шангирей, хорошо знавшій поэта, пишетъ въ цитированной выше статьѣ: „Вообще большая часть произведеній Лермонтова съ 1829 по 1833 г. носитъ отпечатокъ скептицизма, мрачности и безнадежности, но въ дѣйствительности чувства эти были далеки отъ него. Онъ былъ характера скорѣй веселаго, любилъ общество, особенно женское, въ которомъ почти выросъ и которому нравился живостью своего остроумія и склоностью къ эпиграммамъ; часто посѣщалъ театры, балы, маскарады; въ жизни не зналъ никакихъ лишеній, ни неудачъ: бабушка въ немъ души не чаяла и никогда ни въ чемъ ему не отказывала; родные и короткіе знакомые носили его, такъ сказать, на рукахъ; особенно чувствительныхъ утратъ онъ не терпѣлъ; откуда же такая мрачность, такая безнадежность?" Шангирей думаетъ, что все это было дѣломъ лишь моды и подражанія Байрону. Можно бы было привести и еще подобные же отзывы. Но для насъ особенно любопытны показанія Шангирея, товарища дѣтства Лермонтова и очевидца его развитія. Это вѣдь ужъ, кажется, свѣдущій человѣкъ. И однако этотъ свѣдущій человѣкъ рѣшается утверждать, что „особенно чу в-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4