301 ЩЕДРИНЪ. 302 ума не приложу. Провидѣніе послало мнѣ ужасную старость. Я на свѣтѣ любилъ только одну особу —читателя, и его теперь у меня отняли". 11 августа, все того же 1884 г., сообщая, что въ одной петербургской газетѣ меня не совсѣмъ, при данныхъ условіяхъ, деликатно назвали „критикомъ, сошедшимъ со сцены", и характеризуя эту неделикатность словами не внолнѣ удобными для печати, Салтыковъ прибавляетъ: „Можетъ быть, и обо мнѣ будутъ такъ же выражаться, и съ полнымъ основаніемъ, потому что чѣмъ больше я думаю о предстоящей литературной дѣятельпости, тѣмъ болѣе сомнѣваюсь въ ея возможности. Собственно говоря, вѣдь писать не объ чемъ. Легко сказать, пишите бытовыя вещи, —но трудно переломить свою природу. Прежде всего, это возьметъ пропасть времени, а мнѣ между прочимъ и деньги добывать нужно. И куда идти?—это тоже вопросъ... Я живу жизнью почти отчужденною и боленъ необыкновенно, чему отчасти, впрочемъ, и радъ, потому что это даетъ мнѣ надежду на скорую развязку... Меня дрожь пробираетъ въ виду предстоящаго безплодія моей жизни, и вся надежда на то, что скоро предстоитъ провести черту. О читателѣ скажу вамъ, что хотя я страстно его люблю, но это не мѣшаетъ мнѣ понимать, что онъ великій подлецъ". 17 ноября: „Я рѣшился печататься въ Вѣстникѣ Европы и въ Русскихъ Вѣдомостяхъ —больше идти некуда. Но, конечно, и въ томъ и въ другомъ мѣстѣ я буду не болѣе, какъ случайный сотрудникъ. Скучно мнѣ до зарѣзу, и совсѣмъ не пишется". 14 февраля 1885 г.: „Нѣтъ ничего ужаснѣе, какъ чувствовать себя иностранцемъ въ журналѣ, въ которомъ участвуешь. А я именно нахожусь въ этомъ гіоложеніи"... Здѣсь умѣстно будетъ привести отрывокъ изъ письма, свидѣтельствующій о томъ, какъ понималъ Салтыковъ журнальную дисциплину: „К. написалъ фельетонъ, но совершенно невозможный. Вырвалъ изъ (такого-то изданія) три строки „примѣчанія" и привязался. Я не помѣстилъ фельетона, во первыхъ, потому, что не вижу надобности пока вступать въ полемику, съ (такимъ-то изданіемъ); вовторыхъ, ежели и понадобится полемика, то не по поводу случайныхъ трехъ строкъ, да и не N. же увлекать насъ на сей новый путь, а въ-третьихъ, я полагаю, что подобные шаги должны быть рѣшаемы обдуманно и сообща, чтобы можно было и впослѣдствіи поддержать полемику, а не отступать". Вотъ и все, что я нашелъ возможнымъ извлечь изъ писемъ Салтыкова. Не то, чтобы въ нихъ не было больше ничего интереснаго. Напротивъ, тамъ есть много любопытныхъ и оригинально выраженныхъ сужденій о людяхъ, событіяхъ, литературныхъ произведеніяхъ, но они не подлежатъ, по крайней мѣрѣ, теперь, оглашенію. Однако, и то немногое, что приведено выше, хорошо характеризуете Салтыкова въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ. Вы видите, что этотъ человѣкъ, комически неспособный совершить такой элементарный актъ внѣшней вѣжливости, какъ поздравленіе съ именинами, —человѣкъ, о которомъ составилось мнѣніе, какъ о суровомъ, грубомъ и надменномъ „литературномъ генералѣ", былъ, въ сущности, необыкновенно мягокъ и добродушенъ. Я не стану, конечно, утверждать, чтобы онъ былъ идеаломъ любезности. Но много ли найдется такихъ редакторовъ, которые, пребывая ради своей пользы или удовольствія за границей, слѣдили бы оттуда и за такимъ то, котораго „до смерти жалко", потому что онъ написалъ „негодную вещь, и за такимъ-то, который „вѣроятно нуждается". А свидѣтельствъ такой внимательности къ чужимъ дѣламъ въ письмахъ много, —я только избѣгалъ повтореній. Въ томъ же ворохѣ разныхъ документовъ, изъ котораго я извлекъ письма Салтыкопа, я нашелъ и кое-какія жадобы на него, и просьбы уладить тѣ или другія, иногда очень острый недоразумѣнія, возникавшія между кѣмълибо изъ сотрудниковъ и Салтыковымъ. Многое въ этихъ случаяхъ объясняется дѣйствительно его раздражительностью, особенно за послѣднее время, когда онъ почти постоянно хворалъ. Но мпогое прямо зависитъ отъ неумѣнія разобраться въ этой оригинальной смѣси внѣшней, скажемъ, нелюбезности съ внутреннею мягкостью. Что до меня касается, я съ чувстномъ глубокой благодарности перечитывалъ тѣ его письма, въ которыхъ онъ пытается утѣшить, успокоить въ постигавшихъ меня бѣдахъ. Это выходило тѣмъ трогательнѣе, что ласковыхъ словъ въ его распоряженіи было отъ природы очень мало и что личной близости, какъ я уже говорилъ. между нами никогда не было. Но съ особенною ясностью возникаетъ изъ приведенныхъ отрывковъ образъ настоящаго, кровнаго литератора, не диллетантски относящагося къ своему дѣлу, а отдавшагося ему цѣликомъ и безповоротно. Если читатель соблаговолитъ пересмотрѣть тѣ выписки изъ сочиненій Салтыкова, которыя сгруппированы въ первой главѣ моей статьи Щедринъ, и сопоставитъ ихъ съ вышеприведенными отрывками изъ писемъ, онъ увидитъ, до какой степени слово и дѣло сливались у покойнаго сатирика. Не для краснаго словца писалъ онъ въ За рубежемъ: „Легко сказать: позабудь, что въ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4