299 С0ЧИНЕН1Я Н. К. МИХАЙЛОВСйАГО. 300 ки и думалъ, что отработался, а выходитъ, что только всуе труждался зиждущій и долженъ былъ сегодня же взять сказки эти обратно". Письмо безъ даты: „Меня лукавый ноддѣлъ писать Между дѣломъ... Я пишу пошехонскій разсказъ, но такъ какъ я разсчитывалъ на новыя сказки, которыя были уже совсѣмъ готовы и сданы въ типографію, то понятно, что, взявъ ихъ назадъ, я не могу носпѣть скоро. Къ тому же, я до того боленъ, что даже въ редакціи не могъ сегодня быть". Душевное состояніе Салтыкова нослѣ прекращенія Отечественныхъ Записокъ было необыкновенно тягостно. Какъ ни туго ему приходилось передъ концомъ журнала, какъ ни ворчалъ онъ на бремя, становившееся, дѣйствительно, неудобоносимымъ; какъ ни хотѣлъ онъ его сбросить и уйти, но когда пришлось это сдѣлать ноневолѣ, онъ загоревалъ еще пуще. Погибло дорогое, любимое дѣтище, въ которое онъ всю душу свою клалъ. Поднимались сложные, трудные даже не для шестидесятилѣтняго больного человѣка вопросы: что же теперь дѣлать? Куда идти? Оборвалась руководящая нить жизни... Я все еще жилъ тогда внѣ Петербурга и потому писемъ, относящихся къ этому времени, было у меня довольно много. Къ огромному моему сожалѣнію, они далеко не всѣ сохранились. Недостаетъ даже нерваго, извѣщающаго о событіи. Натура чрезвычайно дѣятельная, Салтыковъ нолучилъ нѣкоторое отвлеченіе отъ своего горя въ формѣ разнообразной возни по ликвидаціи Отечественныхъ Записокъ. Правда, онъ опять-таки очень ворчалъ на эту возню, —да и мудрено бы было продѣлывать ее съ кротостью,—но это все-таки былъ своего рода горчичникъ. Разсчеты съ издателемъ, конторой, ноднисчиками, журналами, принявшими на себя удовлетворепіе нодписчиковъ, множество отнюдь не всегда нріятныхъ свиданій и разговоровъ, —все это было, конечно, и скучно, и хлопотно, и подавало новодъ къ разнымъ раздраясеніямъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, не давало мысли исключительно сосредоточиваться на постигшей журналъ бѣдѣ. Разсчеты были особенно сложны, какъ въ виду неожиданности событія, такъ и въ виду организаціи журнала: собственникомъ Отечественныхъ Записокъ былъ Краевскій, а мы были только арендаторами. Переписка наша по этому поводу не представляетъ для читателей никакого интереса, и я приведу только одну характерную для Салтыкова выдержку: „Вчера я имѣлъ съ Краевскимъ цѣлую стычку по поводу выдачи единовременно и безвозвратно нѣкоторой суммы денегъ, которая дала бы возможность осмотрѣться сотрудникамъ нашимъ, потерявшимъ работу. Насилу уломалъ дать, до разсчета съ подписчиками, 2.500 руб., ибо онъ требовалъ, чтобы ждать разсчета. Деньги эти распредѣлены такъ... Я знаю, что этого мало, но ничего нодѣлать не могу". Потомъ Салтыкову удалось нѣсколько увеличить эту сумму. Но хлопоты по ликвидаціи Отечественныхъ Записокъ были все-таки только отвлеченіемъ и не могли заглушить горе совсѣмъ. Въ письмѣ отъ 11 мая 1884 г. Салтыковъ нисалъ, между прочимъ: „Искренно благодаренъ вамъ, что откликнулись и вспомнили добромъ нашу совмѣстную службу на радость и пользу пошехондамъ. Съ своей стороны отвѣчаю вамъ тѣмъ же. Думаю, что моя пѣсня уже сиѣта и что ни лѣта мои, ни здоровье не позволяютъ въ этомъ отношеніи никакого сомнѣнія. Желаю мирной кончи--' ны живота моего, а что она будетъ непостыдна, —это уже отъ меня зависитъ... Желаю, чтобы жизнь когда нибудь улыбнулась вамъ". Въ другомъ письмѣ (безъ числа, что, мимоходомъ сказать, случалось съ Салтыковымъ очень рѣдко: онъ былъ такъ же обстоятеленъ въ перепискѣ, какъ и въ работѣ): „Ничего не пишу и врядъ ли буду. Слишкомъ великъ переполохъ и я слишкомъ старъ. Надо новую дорогу прокладывать, а это и трудно, да и противно... Я человѣкъ оконченный. Меня и теперь уже на половину забыли. Задумалъ я одну вещь давно „на всякій случай" (вѣроятно, дѣло идетъ о Пошехонской старить), но теперь вижу, какъ мнѣ трудно изъ колеи выдти. Извините небрежность письма. Хотѣлъ бы и больше, и складнѣе поговорить, да лучше не ворошить. Воленъ я и... огорченъ!!!" Въ письмѣ отъ 29 іюня: „Я очень радъ, что вы собираетесь работать, хотя, конечно, это для васъ будетъ трудно. Сужу по себѣ: съ тѣхъ норъ, какъ у меня душу запечатали, нѣтъ ни охоты, ни повода работать. Вся суть заключалась въ непрерывномъ общеніи съ читателемъ. Для русскаго литературнаго дѣятеля это покамѣстъ единственная подстрекающая сила. А—'чъ недюжинный человѣкъ, а стушевался, будучи лишенъ этого общенія. А надеждъ на возстановленіе общенія очень мало, Такъ мало, что я и не думаю о немъ. Если найдется возможность, буду кое-что кропать, а не то такъ и ухну въ Лету безъ разговоровъ. Ужасно какъ нелестно быть свидѣтелемъ своей собственной смерти". 23 іюля: „Я положительно нотерялъ всякую охоту къ писанію и вотъ уже три мѣсяца, какъ ничего не дѣлаю. Я боленъ, а больше всего привыкъ работать въ общемъ тонѣ и въ своемъ мѣстѣ (подчеркнуто въ подлинникѣ). Куда я теперь пойду —просто
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4