297 ЩЕДРИНЪ. 298 тельно, положеніе его было необыкновенно трудно, и немудрено, что ему приходило въ голову даже бросить журналъ. Замѣчательно, однако, что и тутъ у него находилось доброе, утѣінающее слово для другихъ. 20 января 1883 г. онъ писадъ: „Что касается до меня, то со мною дѣлается нѣчто странное. Еашель меньше, а слабость ужасная. Шатаетъ. Вообще, доживаю свой вѣкъ. Вчера былъ Боткинъ. Молоко приказалъ нить, а я терпѣть его не могу. И еще говорить: меньше курите, а я люблю курить. Какъ умный человѣкъ, онъ, однакожъ, не нрибавилъ: меньше волнуйтесь. Внрочемъ, я уже не волнуюсь, а просто до крайности все оностылѣло. Работать охоты нѣтъ. Боюсь, что къ февральской книжкѣ не носнѣю. Плохое мое дѣло". 30 іюня 1883 г.: „Мнѣ кажется, что вы слишкомъ неспокойно смотрите на ваше ноложеніе, это мѣшаетъ вамъ устроиться и работать. Что вы отсутствуете изъ Петербурга, съ этимъ журналъ еще можетъ кое-какъ устроиться; а вотъ что вы не работаете для журнала, это отзывается чувствительно. Впрочемъ, прошу васъ не принимать моихъ словъ за упрекъ, а просто за желаніе, чтобы журналъ былъ сколько-нибудь интереснѣе. Я былъ на-дняхъ у Краевскаго и говорилъ съ нимъ о журналѣ: окончательное рѣшеніе отложили до возвращенія моего изъза границы. Но вѣроятнѣе всего, что я съ будущаго года откажусь отъ редакторства. Во-первыхъ, съ двумя предостереженіями журналъ издавать совсѣмъ немыслимо, а, вовторыхъ, я совсѣмъ измученъ и физически, и нравственно. Въ первомъ смыслѣ, я почти нотерялъ зрѣніе, во второмъ —вижу себя до того одинокимъ, что страшно дѣлается. Помышляю о томъ, не переѣхать ли въ Москву,—тамъ не будетъ ли полгоднѣе. Не имѣете ли вы какую-нибудь комбинацію въ виду насчетъ Отечественныхъ Записокъ, которую могъ бы Краевскій принять?... Ежели всѣ три редактора будутъ отсутствовать, то журналъ несомнѣнно унадетъ, а быть редакторомъ падающаго журнала тоже не особенно лестно". 12 декабря 1883 г.: „Имѣю къ вамъ слѣдующую просьбу: не задерживайте выхода 1-й книжки. Я надѣюсь выпустить ее совсѣмъ невинную, и самъ затѣялъ разсказъ, въ которомъ идетъ рѣчь объ обстановкѣ дворянскаго дома и воспитаніи дворянскаго сына въ былые годы {Пошехонская старина). Боленъ я самымъ непріятнымъ образомъ... Это письмо пишу въ 7 часовъ утра, потому что разбудилъ страшный припадокъ кашля. Вотъ такъ работникъ! До свиданія, будьте здоровы. А мнѣ —матъ". Такимъ образомъ, первая мысль о Пошехонской старить относится еще къ 1883 г. Но текущія дѣла, злобы дня въ ту нору еще слишкомъ занимали Салтыкова и въ 1884 г. онъ выступилъ со Сказками и фельетонами Между дѣломъ {Педокотенныя бесѣдъг). Сказки нотерпѣли крушеніе. Сообщая мнѣ объ этомъ 14 февраля, Салтыковъ продолжаетъ: „Скажу вамъ откровенно, мнѣ становится невыносимо скучно. И старъ я, и боленъ, а тутъ еще въ цензурный комитета требуютъ и работу уничтожаютъ. Крѣпко подумываю я объ отставкѣ, хотя полуголодная старость вовсе для меня непривлекательна... На всякій случай, не хотите ли вы такую комбинацію: дождавшись выхода мартовской или, пожалуй, апрѣльской книжки, предложить редакцію Карповичу? Вы бы могли оставаться въ томъ же положеніи, — объ этомъ можно бы съ Карновичемъ условиться, ипрочіе сотрудники тоже. Я же продолжалъ бы участвовать въ журналѣ въ качествѣ сотрудника. Пишу вамъ все сіе откровенно и жду вашего откровеннаго отвѣта". Я, разумеется, никакимъ образомъ не могъ согласиться на эту комбинацію. Карновичъ былъ хорошій человѣкъ, но ни въ какихъ смыслахъ не соотвѣтствовалъ положенію редактора Отечественныхъ Записокъ. Все зданіе, долгими усиліями воздвигнутое, рухнуло бы, —такъ мнѣ представлялось, по крайней мѣрѣ, —самопроизвольно, и я предпочиталъ, чтобы оно лучше ужъ прямо шло на встрѣчу своей судьбѣ, хотя понималъ, что трудно Салтыкову, какъ онъ писалъ, „воевать па старости въ одиночку". И, кромѣ того, у меня были все-таки надежды. Салтыковъ, однако, и нотомъ, послѣ ирекращенія Отечественныхъ Записокъ, писалъ: „Мнѣ невольно припоминается при этомъ, какъ было бы хорошо, еслибъ дѣло устроилось съ Карновичемъ!" Впрочемъ,. тутъ онъ разушѣлъ только то, что, отказавшись отъ редакторства, онъ не былъ бы обремененъ ненріятными хлопотами по ликвидаціи журнала. А съ Карновичемъ дѣло все равно не выгорѣло бы. Салтыковъ предполагалъ вручить ему бразды правленія послѣ мартовской или даже апрѣльской книжки, а апрѣльская уже не вышла. Мнѣ хочется еще подчеркнуть здѣсь удивительную энергію творчества, не покидавшую Салтыкова даже въ это трудное время. 8 февраля онъ писалъ; „Ужасно обидно: задумалъ я сказку подъ названіемъ Пестрые люди (объ этомъ есть уже намекъ въ сказкѣ Вяленая вобла), какъ вдругъ вижу, что Успенскій о томъ же предметѣ трактуетъ! Ну, да я свое возьму, не нынче, такъ завтра". 14 февраля: „Увы! мои сказки похерены, и чтб еще больше досадно, я на мартъ нередалъ въ типографію еще 4 сказ-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4