293 ЩЕДРИНЪ. 294 ніяхъ. очень оригинальныхъ. Знаю, что многіе изъ нишущихъ воспоминанія о знаменитыхъ покойникахъ,можетъ быть, даже безсознательно и невольно, пріурочиваютъ эти воспоминанія такъ или иначе къ своей собственной личности. Но думаю, что мнѣ тѣмъ легче будетъ избѣжать этого комическаго положенія, что я собственно не воспоминанія собираюсь писать, а хочу только извлечь изъ писемъ Салтыкова кое-какія характерныя черты. Въ одномъ изъ позднѣйшихъ писемъ, выражая, по нѣкоторому особенному случаю, свои добрыя чувства ко мнѣ, которыя, дескать, всегда питалъ,онъ прибавляетъ: „хотя разность лѣтъ и моя болѣзнь препятствовали мнѣ ближе сойтись съ вами". Я имѣлъ много свидѣтельствъ добраго рас положенія покойнаго сатирика, но интимно близокъ еъ нимъ никогда не былъ. Этому препятствовали не только его болѣзнь и разность лѣтъ, но и разница во всемъ складѣ жизни. Что называется „домами" мы никогда не были знакомы и „въ гостяхъ" другъ у друга не бывали. Посѣщенія были чисто-дѣловыя, а съ прекращеніемъ Отечестветыхл Записокъ я только навѣщалъ больного. Интимно-дружеской близости не было, а суррогатъ ея— свѣтскія отношенія были бы между нами просто смѣшны. Ни онъ, ни я не чувствовали склонности вообще къ такого рода отношеніямъ, хотя ему, благодаря всей его жизненной обстановкѣ, приходилось, всетаки, имѣть и поддерживать таковыя. Воображаю, а отчасти и знаю, какъ онъ ихъ поддерживалъ! Я не могъ не улыбнуться, перечитывая слѣдующія строки въ одной его запискѣ ко мнѣ, помѣченной 5-мъ декабря (не знаю, котораго года); „Такъ какъ завтра множество Николаевъ, то полагаю, что вы одинъ изъ оныхъ". И затѣмъ подпись. Это значило, что онъ поздравляете съ именинами... Тѣмъ цѣннѣе представляется мнѣ наше литературное единеніе. Оно было свободно отъ всякихъ постороннихъ подмѣсей. „Наша совмѣстная служба на радость и пользу пошехонцамъ", какъ онъ выражался въ одномъ письмѣ, вытекала исключительно изъ общности взглядовъ. Безъ сомнѣнія,не всегда и не во всемъ мы вполнѣ сходились; случались и разногласія, но они никогда не достигали размѣровъ принципіальнаго разлада. Естественно, что и въ нисьмахъ нѣтъ того, поводовъ къ чему не было въ самой жизни, то-естьпререканійили даже только разсужденій о принципахъ. Единственный слѣдъ чегонибудь отдаленно подобнаго я нашелъ въ нисьмѣ его изъ деревни отъ 1876 г., по разнымъ причинамъ неудобномъ для печати и кончающемся такъ: „ До свиданія, жму вашу руку, ту самую, которая выдвинула впередъ вопросъ о качественности цивилизаціи... а N. подслушалъ сіе и окрилился"... Разногласія, какія были, кончались всегда скоро и благополучно. Несмотря на ворчливость и раздражительность покойника, мпѣ, по крайней мѣрѣ, было легко имѣть съ нимъ дѣло, потому что при общности взглядовъ и взаимномъ довѣріи взаимныя уступки не заключали въ себѣ ни тѣни чего-нибудь унизительнаго. Были, правда, попытки нарушить эту въ своемъ родѣ почти даже идиллію, но онѣ ничего не достигали. Въ январѣ 1884 г. по нѣкоторому, мнѣ теперь уже не совсѣмъ ясному, поводу Салтыковъ писалъ мнѣ: „Есть многіе... которые мнѣ дѣлаютъ это привѣтствіе: „здравствуй, дуракъ!" Никогда у насъ съ вами серьезныхъ разногласій не было, и публика, читающая, это знаетъ отлично, точно такъ же, какъ знаетъ, что я не наемный редакторъ, а кровный". Какъ у насъ вообще дѣлалось дѣло, можно видѣть изъ слѣдующихъ двухъ отрывковъ изъ писемъ Салтыкова (выбираю два, лишь въ видахъ краткости). Въ сентябрѣ 1881 г., посылая изъ Парижа третье Письмо къ тетенькѣ, онъ писалъ: „Думаю, что статья и неудовлетворительна, и не весьма цензурна. Поэтому предоставляю вамъ дѣлать съ нею, что хотите: исправлять, печатать, не печатать и т. д. Спорить и прекословить не стану, а буду, напротивъ, очень благодаренъ". А вотъ отрывокъ изъ письма, не датированнаго. но, если не ошибаюсь, 1880 г.: „Я утромъ ждалъ васъ, но не дождался. Впрочемъ, корректуры съ моими номѣтками у васъ... Будьте такъ добры, сдѣлайте мнѣ эти уступки... Я зачеркнулъ, между прочимъ, и упоминаніе объ Анненковѣ. Если хотите, возстановите его, но онъ мой пріятель, и я какъ-то еще не возвысился до того, чтобы оставить отца и матерь и прилѣпиться къ журналу". На этомъ я кончаю выписки, характеризующія наши отношенія, хотя, признаюсь, очень соблазнительно остановиться на нихъ подольше. Онѣ принадлежатъ къ числу лучшихъ воспоминаній всей моей жизни, и даже такой изъянъ, какъ отсутствие личной дружбы, вносилъ въ нихъ своеобразную прелесть и чистоту. Несмотря на вышеприведенную оговорку по поводу Анненкова, я не зналъ человѣка, о которомъ съ болыпимъ правомъ, чѣмъ о Салтыковѣ, можно сказать, что онъ оставилъ отца и матерь и прилѣпился къ журналу. Въ этомъ отношеніи особенно характерны его заграничныя письма. О заграничныхъ впечатлѣніяхъ, встрѣчахъ, о своемъ времяпровожденіи —нѣсколько словъ. Напримѣръ: „Здѣсь (въ Парижѣ) ужасъ 10*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4