- ^ * 281 ЩЕДРИНЪ. 282 это-то трудное, смутное, тусклое время забвенія, однимъ борцомъ стало меньше... И какимъ борцомъ! Если бы Щедринъ даже не написалъ своихъ „Забытыхъ словъ", а просто бы только жилъ, существовалъ, такъ и то было бы посвѣтлѣе на Руси. Оставалась бы все-таки возможность ожиданія, оставалась бы надежда, —пускай тщетная,— что вотъ-вотъ „ударить по сердцамъ съ невѣдомою силой" привычное властное слово. Утѣшительно было бы даже просто сознаніе, что еще живъ человѣкъ, который такъ высоко несъ знамя литературы, что никакія брызги грязи не долетали до него и не запятнали его... Этихъ брызговъ грязи было много. Знаменоеосцемъ нельзя быть безъ риска привлечь еъ себѣ много злобнаго вниманія. А Щедринъ и по натурѣ былъ не изъ тѣхъ людей, которые могутъ всю жизнь прожить нрипѣваючи, не наживъ ни одного врага. Для этого въ немъ было сляшкомъ мало и кротости, и практичности, и желанія нравиться. Враговъ у него было много, притомъ подчасъ вполнѣ безсовѣстныхъ, не стѣснявшихся въ выборѣ оружія. Въ частной жизни онъ былъ безупреченъ съ точки зрѣнія самой придирчивой морали, а съ тѣхъ поръ, какъ я его помню (съ 1870 года), онъ, если можно такъ выразиться, сообщался съ жизнью только черезъ окно литературы. Весь преданный своему дѣлу, поглощенный, кромѣ чисто литературной работы, еще непомѣрпымъ обиліемъ невиднаго, чернагоредакторскаго труда,онъ жилъ, какъ монакъ, чуждый „міру" съ его соблазнами. Тѣмъ не менѣе у него были враги и какъ у писателя, и какъ у редактора журнала, и, наконецъ, какъ у человѣка. Однажды въ редакціи Отечественныхъ Записокъ я былъ свидѣтелемъ такой сцены. Элегантно одѣтая дама просила Щедрина о чемъ-то, чего онъ не считалъ возможнымъ сдѣлать: не то принять доставленную ею рукопись, не то ускорить ея напечатаніе, не помню. „Будьте любезны, Михаилъ Евграфовичъ " ,—просила дама.—„Сударыня, — отвѣчалъ Михаилъ Евграфовичъ, —бытьлюбеянымъ совершенно не моя спеціальность". Это была правда. Любезность отнюдь не составляла его спеціальности. Онъ часто былъ грубоватъ, рѣзокъ, раздражителенъ, несдержанъ въ выраженіяхъ. Въ одномъ изъ напечатанныхъ писемъ Тургенева есть замѣчаніе, что, дескать, у Салтыкова и наружность, и голосъ самой природой ужъ такъ устроены, чтобы ругатьсл. Дѣйствительно, внѣшность Щедрина еще усиливала впечатлѣніе его грубоватой манеры: рѣзкая перпендикулярная складка между бровей на нрекрасномъ, открытомъ и высокомъ лбу, сильно выпуклые, какъ бы выпяченные глаза, сурово и какъ-то непреклонно смотрѣвшіе прямо въ глаза собесѣднику, грубый голосъ, угрюмый видъ. Но иногда это суровое лицо все освѣщалось такою почти дѣтски добродушною улыбкой, что даже люди мало знавшіе Щедрина, но попадавшіе подъ свѣтъ этой улыбки, понимали, какая наивная и добрая душа кроется подъ его угрюмой внѣшностью. О тѣхъ, кто его близко зналъ, нечего и говорить. Онъ не могъ не поворчать въ разговорѣ съ кѣмъ бы то ни было, и подъ конецъ его жизни эта воркотня была иногда тяжела, но всѣ знали все-таки, что это только воркотня и что въ концѣ концовъ она ничѣмъ не отзовется на дѣлѣ и дѣйствительныхъ отношеніяхъ. Кромѣ добродушія, эту ворчливость и грубоватость много скрашивало еще то обстоятельство, что Щедринъ проявлялъ ее совершенно равномѣрно по отношенію ко всѣмъ. Это уже потому не былъ „генеральскійк тонъ, какъ утверждали нѣкоторые обиженные, что примѣнялся не только къ тѣмъ, кто такъ или иначе зависѣлъ отъ Щедрина, а и къ тѣмъ, отъ кого онъ самъ зависѣлъ. Разъ слушатели какого-то высшаго заведенія пришли просить его участвовать въ литературномъ вечерѣ. Онъ сурово отвѣчалъ: „А вотъ посидите немножко, да подождите, пока я закашляю; тогда и увидите, могу ли я публично читать". Одинъ изъ министровъ внутреннихъ дѣлъ созвалъ однажды късебѣ редакторовъ газетъ и журналовъ для предъявленія имъ своихъ требованій отъ литературы. Окончивъ оффиціальную рѣчь, министръ обратился къ Щедрину съ любезною шуткой: „Подъ какимъ вы меня соусомъ подадите теперь публикѣ, Михаилъ Евграфовичъ?" „Намъ не до соусовъ, ваше высокопревосходительство, не до соусовъ, не до соусовъ", отвѣчалъ сатирикъ, постепенно возвышая свой басъ и угрюмо отходя въ сторону. Всегда и со всѣми любезность была совершенно не его спеціальностыо. Но это былъ истинно добрый человѣкъ, всегда готовый помочь нуждающемуся словомъ и дѣломъ. Мелкихъ же чувствъ мстительности, подозрительности, соперничества въ немъ не было даже самыхъ слабыхъ слѣдовъ. Понятно, какъ все это должно было отражаться на его редакторской дѣятельпости. Меня всегда поражало трудолюбіе Щедрина. Онъ исамъимъ гордился. Онъутверждалъ даже, что его литературная слава достигнута не талантомъ, который, дескать, вовсе не великъ, а упорнымъ трудомъ. Вт одномъ разговорѣ о воспитаніи дѣтей онъ увѣрялъменя, что болѣе или менѣе талантливымъ писателемъ можетъ стать всякій,—
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4