277 ЩБДРИНЪ. 278 ратуры и соотвѣтственной части общества; онѣ, эти каррикатуры, развивались, по прошествіи нѣкотораго времени, въ серьезъ, какъ нѣчто въ самомъ дѣлѣ желательное, спасительное, обязательное. Укажу для нримѣра на проектъ „центра лизаціи" отставного корнета Толстолобова въ „Дневникѣ провинціала" и на „проектъ обновленія" Стрѣлова въ „ІІестрыхъ письмахъ". Одинъ изъ нихъ написанъ лѣтъ пятнадцать тому назадъ, другой—лѣтъ пять. Написаны они на смѣхъ; перечтите ихъ и скажите: фантастика ли это? каррикатура ли? Изъ только-что приведеннаго объясненія самого Салтыкова видно, что- эти совпаденія каррикатуры съ дѣйствительностыо' отнюдь не были дѣломъ капризной случайности. Не нуждаются эти нредвидѣнія и въ какихъ-нибудь мистическихъ объясненіяхъ. Садтыковъ са,мъ открылъ намъ ихъ секретъ. Онъ прислушивался, присматривался, „ловилъ на полусловѣ, пользовался всякимъ темнымъ намекомъ, всякимъ минутнымъ изліяніемъ". Результатъ достигался, слѣдовательно, упорной, сознательной работой, вполнѣ опредѣленнымъ пріемомъ изслѣдованія. Понятно, что въ другихъ рукахъ этотъ же самый пріемъ не далъ бы тѣхъ лее самыхъ результатовъ. Иной можетъ годы прислушиваться и присматриваться и все-таки ничего не высмотрѣть и не выслушать, а иному достаточно вершка, чтобы угадать сажень. Это дѣло таланта, и именно чуткости. Чуткость Салтыкова была поистинѣ изумительна. Она особенно била въ глаза въ послѣдніе годы его жизни, когда онъ жилъ, какъ монахъ въ кельѣ, отрѣзапный отъ всего міра, и все-таки чуялъ приливы и отливы этого міра. Мпѣ уже случилось однажды сравнить его съ чрезвычайно чувствительнымъ барометромъ, который, будучи запертъ въ четырехъ.стѣнахъ, тѣмъ не менѣе отзывается на перемѣны въ состояніи атмосферы. Но и въ этомъ случаѣ Салтыковъ не былъ ни тѣмъ рабомъ лукавымъ и лѣнивымъ, который зарылъ свой талаптъ въ землю, ни тѣмъ себялюбивымъ счастливцемъ, который, гордясь своими случайными преимуществами, щеголяетъ ими съ единственною цѣлью поразить, ослѣпить: онъ работалъ, направлялъ свою чуткость, какъ и вообще свой талантъ, къ вполнѣ опредѣленной, сознательно выработанной цѣли. Выше, говоря о свойственномъ Салтыкову радужномъ сверканіи таланта, я называлъ это сверканіе чисто стихійнымъ, самопроизвольнымъ. Но самопроизвольный не значитъ самодовлѣющій. Дозволяя себѣ художественныя дерзости въ родѣ перетасовки утвержденныхъ формъ словесности и полнаго смѣшенія фантазіи и дѣйствительности. Салтыковъ зналъ, что онъ дѣлаетъ, и въ каждой своей строчкѣ могъ бы дать отчетъ и себѣ и другимъ. Все свое высокое дарованіе отдавалъ онъ на службу дѣлу свѣта и правды и зорко слѣдилъ за этой своей" стихійной силой, чтобы она какъ-нибудь не уклонилась отъ намѣченной цѣли. Ему такъ легко было бы нарисовать, напримѣръ (одинъ примѣръ изъ сотни), картину изувѣченнаго трупа Гришки-портного, плавающаго въ лужѣ крови, разбитаго черепа, разбрызганныхъ мозговъ, нечеловѣческихъ стоновъ. Его творческая сила нашла бы здѣсь себѣ работу, удовлетвореніе. Но эта страшная картина слишкомъ сосредоточила бы на себѣ вниманіе читателя, слишкомъ взволновала бы его, въ ущербъ сочувствію къ несчастному Гришкѣ и негодованію на загубившія его подлости. И великій писатель обошелъ эту картину. Ему можетъ быть еще легче было бы смѣшить насъ безъ удержу, смѣшить до упаду, но великій писатель ■ не пожелалъ этого: онъ обуздалъ свой смѣхъ систематической программой. Менѣе могучій талантъ едва ли могъ бы даже выдержать такое неустанно зоркое самонаблюденіе и самообузданіе, такой контроль сознанія и воли. Салтыковъ выдержалъ. Слава таланту! Конечно, слава. Но вящшая слава человѣку, работнику, служителю свѣта и правды! XI. Паняти Щедрина *). Все на свѣтѣ старѣется, изнашивается и, наконецъ, умираетъ, уступая мѣсто новой, молодой жизни. Таковъ законъ естества, неизбѣжный и неумолимый, какъ бы ни возмущалось противъ него наше чувство. Да и не всегда вѣдь оно возмущается. Смерть не страшна и не печальна, а именно только естественна, когда она составляетъ условіе обновленной жизни, когда умираетъ то, что успѣло уже износиться и только давитъ собою новые ростки жизни. Такой смерти вполнѣ ириличествуетъ эпитетъ „естественная" и съ нею сравнительно легко мирится даже личное горе людей, близкихъ къ покойнику. Щедринъ умеръ въ этомъ смыслѣ не естественною смертью. Давно больной тѣломъ, онъ не изжилъ своихъ духовныхъ силъ, не одряхлѣлъ ни талантомъ, ни убѣж- *) Глава эта написана и наиечатапа въ „Русскихъ Вѣдомостяхъ" тотчасъ послѣ смерти Салтыкова. Я не хотѣлъ ее перепечатывать, въ виду ея характера наброска, вызваннаго первымъ впечатлѣніемъ извѣстія о смерти сатирика. Но въ ней содержатся кое-какія черты, которыя мнѣ не удалось потомъ развить.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4