273 ЩЕДРИНЪ. 274 Не только ни одной капли крови и ни одного стона нѣтъ въ этомъ онисаніи, не только слова „бросился", но даже простого многоточія въ замѣну его. Это въ высшей степени характерно для той бережности, съ которою Салтыковъ относился къ нервамъ читателя. Сцены въ родѣ двойного убійства, совершаемаго Раскольниковымъ въ „Преступленіи и наказапіи", или убійства Шатова въ „Бѣсахъ" и проч., и проч., всѣ эти разлитыя по сочиненіямъ Достоевскаго лужи крови, всѣ эти стоны и предсмертный хрипѣнія, искаженныя предсмертной судорогой лица—рѣшительио немыслимы у Салтыкова. Не потому, что великій писатель не могъ, а потому, что не хотѣлъ, или, пожалуй, до такой степени не хотѣлъ, что даже и не могъ. Во, всякомъ случаѣ онъ явно намѣренно обходилъ тотъ арсеналъ внѣшнихъ, кричащихъ эффектовъ, изъ котораго Достоевскій черпалъ свои рессурсы; безъ нихъ умѣлъ онъ потрясать читателя и съ чарующей силой приковывать его къ трагедіи въ семьѣ Разумовыхъ, къ ужасающей фигурѣ Іудушки Головлева и проч. Обстоятельство это свидѣтельствуетъ не только о чрезвычайной мощи таланта, не нуждающагося въ побочныхъ сильныхъ средствахъ, а и о характерномъ для Салтыкова всегдашнемъ контролѣ сознанія. Несмотря на свою рѣзкую тенденціозность, Достоевскій никогда не могъ, да и не хотѣлъ отказывать себѣ въ жестокомъ удовольствіи безпредметной игры на нервахъ читателей, именно ради самой этой игры. Прочтите, напримѣръ, въ „Братьяхъ Карамазовыхъ" все, что касается несчастнаго мальчика Илюшечки. Девять десятыхъ этой эпизодической вставки не имѣютъ никакого отношенія ни къ фабулѣ романа, ни къ его задачѣ. Онѣ не нужны въ романѣ, но онѣ удовлетворяют некоторой общей и всегдашней потребности самого Достоевскаго. ІІроповѣдникъсовершенноособеннаго,болѣзненнаго наслажденія —наслажденія страданія (ТѴоппе йез ЬеМез, сказалъ бы нѣмецъ), онъ и въ произведеніяхъ своихъ безмѣрно обдавалъ своихъ читателей этимъ наслажденіемъ. Нельзя безъ волнечія читать ни въ какомъ смыслѣ ненужныя и все-таки потрясающія злоключенія Илюшечки. Вы перечтете ихъ и разъ, и два, и три, все съ тѣмъ же волненіемъ, съ тѣмъ же подступомъ невольныхъ слезъ къ горлу, но это своеобразное состояніе нервовъ такъ и останется состояніемъ нервовъ, не разрѣшаясь въ какую-нибудь опредѣленную мысль или чувство, въ которомъ вы могли бы дать себѣ ясный и полный отчетъ. И въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго: авторъ и хотѣлъ только художественно помучить насъ и самъ помучиться жестокимъ творчествомъ. Такая задача—Салтыкову чужая до дикости. Если онъ властно заставляетъ васъ, по выраженію г. Гончарова, „внезапно поблѣднѣть передъ образомъ Іудушки", такъ это отнюдь не для того только, чтобы вы поблѣднѣли. И вы, дѣйствительно, не только блѣднѣете, не безпредметно волнуетесь. Вы перечитываете сцену рожденія незаконнаго ребенка и отправки его въ воспитательный домъ, хорошо зная, что вновь и вновь испытаете чувство праведнаго гнѣва на этого безсовѣстнаго ханжу. Затѣмъ, въ сценахъ пьянства съ Анненькой и рѣшенія Іудушки уничтожить себя (самой сценысамоубийства, собственно говоря, нѣтъ) вы, руководимый авторомъ, съ чувствомъ почти радостнаго удовлетворенія открываете и въ этомъжелѣзномъ попѣ съ каменной просвирой слѣды человѣчности, совѣсти. Да, праведенъ былъ гнѣвъ вашъ, праведно и. наказаніе, наложенное Іудушкой на себя: нельзя жить этому человѣку, если въ немъ заискрилась совѣсть. При этомъ ни разу не шевельнется тоскливый вопросъ, невольно преслѣдующій васъ при чтеніи злоключеній Илюшечки (и многаго другого у Достоевскаго): ахъ, зачѣмъ! зачѣмъ онъ и его, и меня, и себя мучитъ?! При этомъ, далѣе, ни единой лишней усугубляющей краски, направленной къ спеціальному ущемленію или щекотанію нервовъ. Повторяю: самоубійство Іудушки, вопервыхъ, безкровное и беззвучное, а, во-вторыхъ, его подробности не разсказаны. Проповѣдникъ торжества сознанія и воли, Салтыковъ сдерживалъ и направлялъ свой талантъ этими высшими силами духа и ихъ же будилъ въ читателѣ, возможно быстро и бережно проходя низшую, подготовительную ступень нервнаго волненія. Таковъ же былъ и смѣхъ Салтыкова. Въ 1883 г. появились въ Отечесглвеннытл, Запискахъ „Пошехонскіе разсказы"; ихъ „первый вечеръ" огорчилъ многихъ искреннѣйшихъ почитателей сатирика. Нельзя было не хохотать надъ этимъ сборникомъ частью скабрезныхъ, частью просто смѣхотворныхъ анекдотовъ, но развѣ это дѣло Щедрина, учителя, вождя, отъ котораго привыклиждать вѣскаго и вѣщаго слова?! Уже самое это огорченіе свидѣтельствуетъ, что безпредметпый смѣхъ былъ столь же чужой Салтыкову, какъ и безпредметный трагизмъ. Пуская въ обращеніе „Пошехонскіе разсказы", онъ очень хорошо зналъ, что онъ дѣлаетъ. Онъ снабдилъ ихъ двумя презрительными эпиграфами: „По Сенькѣ шапка" и „Андроны ѣдутъ", а во „второмъ вечерѣ" пояснилъ: Пишу „для того, чтобы исправить мою репутацію. Сначала эту задачу выполню, а потомъ и совсѣмъ брошу. Я знаю, что за-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4