271 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО, 272 мянницейизъярмарочныхъпѣвицъ водку, — что можетъ быть ничтожнѣе такого сюжета? Многіе изъ нашихъ чрезвычайно бойкихъ романистовъ пройдутъ мимо этихъ темъ съ полнѣйшнмъ презрѣніемъ, и они будутъ до извѣстной степени правы, потому что имъ, въ самомъ дѣлѣ, ничего не сдѣлать изъ такихъ заурлдныхъ явленій. Можно, кажется, установить такую общую формулу, допускающую, конечно, исключенія: заурядному таланту нужна исключительная фабула, исключительный талантъ довольствуется заурядной фабулой. Я сказалъ, что формула эта допускаетъ исключенія: мнѣ вспомнился Достоевскій. Это былъ могучій тоже талантъ, тоже обладавшій чарующею силою приковывать вниманіе читателя къ явленіямъ, отъ которыхъ, казалось бы, надо бѣжать, зажмуря глаза. А между тѣмъ онъ всегда норовилъ эксплоатировать исключительныя фабулы: кровавый сцены, безумные герои, напряженныя положенія. Въстатьѣ „Лучше поздно, чѣмъ никогда", написанной чисто рго сіото зт, нашъ извѣстный романистъ Гончаровъ дѣлаетъ мимоходомъ слѣдующее сопостав леніе Достоевскаго и Салтыкова. Оба ищутъ правду жизни—„одинъ въ глубокой, никому, кромѣ него, не достигаемой пучинѣ людскихъ золъ, другой въ мутномъ потокѣ мелькающихъ передъ нимъ безобразій. Одинъ содрогается и стонетъ самъ —содрогается отъ ужаса и боли его читатель, точно такъ же, какъэтотъ читатель злобно хохочетъ съ авторомъ надъ какой-нибудь „современной идилліей" или внезапно поблѣднѣетъ передъ образомъ Іудушки". Мнѣ не совсѣмъ яснысмыслъицѣль этого сопоставлееія, но, сколько я понимаю, въ немъ заключаются цѣнные намеки на характеръ разницы между обоими писателями. Въ характеристикѣ Салтыкова (если можно назвать характеристикой нѣсколько вскользь брошенныхъсловъ) отмѣчены два источника или двѣ формы художественнаго воздѣйствія на читателя; смѣхъ и ужасъ, при чемъ опредѣлительно указаны ицѣли воздѣйствія: смѣхъ именно надъ „современной идилліей", ужасъ именно передъ Іудушкой. Въ характеристикѣ же Достоевскаго имѣется указаніе только на одну форму воздѣйствія: „содроганіе и стонъ, ужасъ и боль", притомъ такъ, что въ этой формѣ заключается уже какъ будто и самодовлѣющая цѣль: стонъ для стона, боль для боли. Я отнюдь не утверждаю, что г. Гончаровъ хотѣлъ именно это сказать, но такъ сказалось, и хорошо, тонко сказалось. Въ способахъ околдованія читателей Салтыковъ былъ, конечно, безъ сравненія разнообразнѣе Достоевскаго. Смѣхъ рѣшительно не давался Достоевскому, да онъ и крайне рѣдко пытался смѣяться или смѣшить, а когда иытался, такъ выходило болѣзненно, тяжело; тогда какъ Салтыковъ былъ полнымъ хозяиномъ въ этой области, легко и свободно настраивая читателя на всѣ мельчайшіе оттѣнки смѣха, отъ добродушно веселой улыбки до „злобнаго хохота". Въ трагической области, невидимому, пальма первенства должна быть, наоборотъ, предоставлена Достоевскому. Однако, это только невидимому и въ весьма условномъ смыслѣ. Достоевскій, дѣйствительно, приковывалъ вниманіе читателя къ явленіямъ ужаснымъ и отвратительнымъ, приковывалъ съ страшною силою, такъ что, при всемъ желаніи сбросить съ себя иго навѣваемыхъ имъ мучительныхъ впечатлѣній, отдѣлаться отъ нихъ трудно. Но вопросъ, во-первыхъ, въ средствахъ, которыми это достигалось, а вовторыхъ, въ цѣляхъ, ради которыхъ читатель подвергался этомумучительскому искусу. Поразсчету д-ра Чижа, высоко цѣнящаго психіатрическоечутьеДостоевскаго,четверть всего числа его дѣйствующихъ лицъ поражена душевными болѣзнями; припадки эпиленсіи и приступы бѣшенства происходятъ на глазахъ читателей; затѣмъ, убійства, покушенія на убійство, самоубійства, можно сказать, нереполняютъ романы и повѣсти Достоевскаго; разсказываются они длинно, подробно, мучительно подробно и длинно: удары, выстрѣлы, стоны, кровяныя пятна, — цѣлый арсеналъ кричащихъ эффектовъ. Ничего подобнаго у Салтыкова. Припомните, напримѣръ, щедринскихъ самоубійцъ, которыхъ довольно много. Убиваютъ себя сынъ Іудушки и молодой Разумовъ; но на сценѣ самоубійства нѣтъ,имѣются только извѣстія о совершившемся фактѣ. Іудушкатоже кончаетъ самоубійствомъ, но очень любопытно, что и онъ, и Матренка безчастная въ „Пошехонской старинѣ" замерзаютъ, —самоубійство выходитъ по крайней мѣрѣ безкровное. Смерть сельской учительницы въ „ Мелочахъ жизни" изображена въ двухъ строкахъ: „Она дошла до середины мостковъ, переброшенныхъ черезъ плотину, и бросилась головой впередъ напонырный мостъ". Портной Гришка бросается съ колокольни. Но даже слова „бросился" нѣтъ въ описаніи этого страшнаго финала горькой жизни. „Онъ невольно перекрестился и иоклонился на всѣ стороны. Никто ничего не слыхалъ. Но минуть черезъ десять, когда служба кончилась, дьячекъ, выходя изъ церкви, встрѣтилъ на пути своемъ препятствіе. — На человѣка наткнулся! крикнулъ онъ; ишь, пьяница растянулся! —Стали тормошить „пьяницу"—ие встаетъ. Принесли фонари и опознали Гришку. — Ахъ, расподлая твоя душа!—крикнулъ ктото въ собравшейся толпѣ".
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4